Переговоры без ответственности: кто ответит за провал российской ставки на Трампа?

18 сентября Дональд Трамп подписал закон о новых жёстких санкциях против России. И это не очередное расширение какого-нибудь технического санкционного списка. Палата представителей приняла документ 262 голосами против 159, Сенат — 86 против 11. Закон расширяет санкции против российского энергетического и оборонного секторов, банков, «теневого флота», вводит механизм давления на крупнейших покупателей российских нефти и газа и позволяет президенту США устанавливать пошлины до 100 процентов на товары из стран, которые входят в пятёрку крупнейших покупателей российских энергоресурсов или помогают обходить ограничения. Белый дом совершенно официально написал: закон «разрешает и расширяет предусмотренные законом санкции, пошлины и запреты» против России.

А теперь просто поставим рядом даты.

5 сентября Стив Уиткофф и Джаред Кушнер приезжают в Москву. Их встречает Кирилл Дмитриев. Более трёх часов они разговаривают с Владимиром Путиным в Кремле. Российская сторона называет переговоры «очень полезными». Обсуждается урегулирование на Украине и экономическое сотрудничество.

9 сентября Трамп рассказывает о своём разговоре с Путиным и называет его «great». Более того, президент США публично заявляет, что Путин хочет заключить сделку.

14 сентября Кремль приветствует уже другое заявление Трампа — его призыв прекратить удары Украины по российским объектам дизельной инфраструктуры. Ещё несколько дней — и может возникнуть впечатление, что стороны действительно медленно движутся навстречу друг другу.

17 сентября Дмитрий Песков уже говорит об американском законопроекте как об «адских санкциях» и предупреждает, что его принятие осложнит мирное урегулирование.  18 сентября Трамп его подписывает.

Девять дней между «great conversation» и новым санкционным законом. Тринадцать дней между трёхчасовой встречей в Кремле с людьми Трампа и подписью Трампа под документом, который создаёт новый механизм экономического давления на Россию.

И вот здесь вопрос уже не в традиционном «нас снова обманули». Вопрос гораздо неприятнее: почему мы снова делаем вид, что всё идёт по плану? Что именно прогнозировалось российской стороной после этих контактов? Рассчитывали ли в Москве, что Трамп подпишет закон? Если рассчитывали — тогда зачем обществу демонстрировалась совершенно иная политическая картинка? Если не рассчитывали — тогда какова цена такого качества внешнеполитического прогнозирования?

Второе. Вопрос о переговорщиках.

С президентом всё понятно. С министром иностранных дел всё понятно. Есть Сергей Лавров, есть Юрий Ушаков, есть аппарат Совета безопасности, есть дипломатическая служба, разведка, огромная государственная машина, которая десятилетиями создавалась именно для ведения внешней политики.  И есть Кирилл Дмитриев. В феврале 2025 года Владимир Путин назначил его специальным представителем президента по инвестиционно-экономическому сотрудничеству с зарубежными странами. Именно так сформулирован его официальный статус. Инвестиционно-экономическому. Но дальше начинается самое интересное.

Уже в 2025 году Дмитриев участвует в российско-американских переговорах в Эр-Рияде вместе с Лавровым и Ушаковым. В апреле сопровождает Уиткоффа в Петербурге перед его четырёхчасовой встречей с Путиным. Осенью 2025 года Уиткофф «подробно обсуждает» с Дмитриевым 28-пунктный проект мирного плана по Украине — документ, в котором речь идёт уже не об инвестициях, а о войне и мире, гарантиях безопасности, европейской безопасности и будущем отношений России, Украины и США. В декабре Дмитриев снова летит в Майами на переговоры с Уиткоффом и Кушнером по украинскому урегулированию.

Причём ещё в июне 2026 года сам Дмитриев публично говорил, что дипломатическим треком занимаются Ушаков и Лавров, а он «much more focused on the economic restoration» — сосредоточен прежде всего на восстановлении экономических отношений. Но 5 сентября именно Дмитриев встречает в Москве Уиткоффа и Кушнера, которые прилетают обсуждать прекращение войны.

Вот здесь и возникает совершенно нормальный государственный вопрос. Не «кто такой Дмитриев?» — мы знаем, кто он такой. Не «кто его назначил?» — назначил президент. Вопрос другой: каковы пределы его мандата?

В какой момент специальный представитель по инвестиционно-экономическому сотрудничеству становится участником выработки предложений по прекращению крупнейшего военного конфликта в Европе со времён Второй мировой войны? Кто определяет эти границы? Какие позиции он вправе обсуждать? Что является его инициативой, а что утверждённой государственной позицией? Кто оценивает результат его работы? И кто несёт политическую ответственность, если ставка на такой канал коммуникации оказывается ошибочной? Это не вопрос персональной неприязни к Дмитриеву. Это вопрос устройства государства.

Третье. Хватит разговаривать с гражданами как с детьми. «Контакты продолжаются». «Диалог носит конструктивный характер». «Есть сложные вопросы». «Работа ведётся». «Необходимо набраться терпения». Мы слышим эти формулы годами.

Но дипломатический эвфемизм не является ответом на политический вопрос. Что происходит? Чего мы добиваемся? Чего добились? От чего отказались? Какие наши ожидания оправдались? Какие оказались ошибочными? Кто отвечал за прогноз? Кто отвечает за результат?

Не требуется публиковать стенограммы закрытых переговоров. Никто не предлагает выкладывать на сайт Кремля позиции России по каждому пункту будущего соглашения. Но существует огромная дистанция между государственной тайной и полным отсутствием публичной ответственности.

И здесь вопрос уже не только к исполнительной власти. Есть парламент. Согласно российской Концепции внешней политики президент определяет основные направления внешней политики и руководит ею. Но там же прямо записано, что Совет Федерации и Государственная Дума участвуют в законодательном обеспечении внешнеполитического курса и выполняют задачи парламентской дипломатии. Более того, федеральный закон о парламентском контроле предусматривает заслушивание должностных лиц, парламентские и депутатские запросы, работу комитетов и гласность парламентского контроля. Механизмы существуют.

Так где содержательная публичная дискуссия? Не очередное заявление о том, что «санкции незаконны и не достигнут своих целей». Не соревнование депутатов в придумывании наиболее обидного эпитета для американской администрации. А нормальный разбор результата.

Почему после полутора лет попыток перезапуска отношений президент США получает от Конгресса санкционный закон, поддержанный 86 сенаторами, и ставит под ним свою подпись? Что это говорит о состоянии российско-американского диалога? Какие предположения Москвы относительно Трампа подтвердились, а какие нет? Может быть, стратегия была правильной, а результата пока нет. Может быть, стратегия требует корректировки. Но тогда скажите это.

И наконец — тоннель. Тот самый «туннель Путина — Трампа» через Берингов пролив, который Кирилл Дмитриев предложил осенью 2025 года как символ нового будущего российско-американских отношений. 112 километров. Заявленная стоимость — около 8 миллиардов долларов при использовании технологий The Boring Company Илона Маска вместо более чем 65 миллиардов при традиционной технологии. Срок — менее восьми лет. «Давайте строить будущее вместе», — предлагал Дмитриев. Трамп тогда назвал идею «интересной».

И это не осталось только красивой картинкой в социальных сетях. 5 июня 2026 года РФПИ объявил о подписании соглашения на проектирование тоннеля. С кем именно подписано соглашение, публично сообщено не было. Дмитриев заявил: «тоннель будет». Образ красивый. Но сегодня он выглядит почти издевательски.

Мы проектируем 112-километровый тоннель к Соединённым Штатам, обсуждаем совместные инвестиции, Арктику и большое российско-американское экономическое будущее — а президент Соединённых Штатов подписывает закон, который расширяет санкции против российской энергетики, оборонки, банков и нефтяного экспорта. Дом горит, а мы обсуждаем архитектуру моста к соседу. И это уже не вопрос к Дональду Трампу.

Трамп действует так, как считает выгодным Соединённым Штатам. Американский Конгресс действует так, как считает выгодным Соединённым Штатам. От них бессмысленно требовать ответственности перед российским обществом.

Вопрос к российской власти. К российским дипломатам. К российским переговорщикам. К российским парламентариям. Что вы прогнозировали? Что получилось? Что не получилось? Где не сработало? Почему не сработало? И кто за это отвечает?

Потому что внешняя политика — это не поле для имитации. Цена ошибки здесь измеряется не рейтингами чиновников и не неудачным пресс-релизом. Она измеряется санкциями, потерянными рынками, бюджетными расходами, человеческими жизнями и годами, которые страна может потратить на неверную стратегию.

И ответственность здесь не может существовать только вверх по вертикали.

Она должна существовать и перед страной. Перед гражданами России, которые имеют право не на очередную успокаивающую формулу, а на честный ответ: что происходит, чего мы пытаемся добиться и почему спустя очередной раунд «конструктивного диалога» результат снова оказывается совсем не таким, каким его ещё вчера предлагали видеть обществу.