Не тотъ фронт

Въ большой валдайской рѣчи Владимира Путина 1 октября прозвучала цифра, которая почти нѣмедленно вызвала споры. Президентъ сообщилъ, что только за сентябрь россійская армія поставила подъ контроль 1301 квадратный километръ территоріи Украины, существенно увеличивъ темпы продвиженія. Этотъ показатель былъ включенъ не просто въ военную статистику, а въ политическую аргументацію: мѣняющіеся реаліи на земле, по словамъ россійского президента, должны учитываться Кіевомъ и его европейскими союзниками при принятіи рѣшеній о продолженіи войны и возможныхъ переговорахъ.

Проблема заключается въ томъ, что независимые картографическіе оценки даютъ совершенно другую динамику. Расхожденіе оказалось настолько большимъ, что вновь возникъ вопросъ о качестве информаціи, поступающей россійскому руководству отъ военныхъ. До этого похожая исторія произошла со Святогорскомъ, о занятіи которого было доложено президенту, хотя последующая картина боевыхъ действій этого не подтверждала; ранее вопросы возникали и вокругъ Купянска, где сообщенія объ окруженіи крупныхъ украинскихъ силъ также не всегда совпадали съ последующимъ развитіемъ событій. Все это важно не только съ точки зренія достоверности военныхъ сводокъ: если руководство страны исходитъ изъ представленія, что противникъ быстро теряетъ территорію и приближается къ крупному пораженію, то необходимость компромисса уменьшается, а переговорные требованія закономерно становятся жестче.

Но къ пятому году конфликта возникаетъ еще более фундаментальный вопросъ. Насколько вообще правильно измерять современную войну квадратными километрами? Мы продолжаемъ смотреть на нее черезъ карту, сформированную военнымъ опытомъ последнихъ ста двадцати лѣтъ: съ одной стороны находятся наши войска, съ другой — противникъ, между ними проходитъ более или мѣнее отчетливая линія фронта, а ее движеніе позволяетъ определить, кто наступаетъ и кто отступаетъ. Именно такъ воспринимались русско-японская война, Первая мировая, Великая Отечественная, Корейская война и большинство крупнейшихъ конфликтовъ XX вѣка. Современная война эту картину постепенно разрушаетъ.

ФРОНТъ, КОТОРЫЙ РАСТВОРИЛСЯ

Русско-японская война впервые показала контуры большой индустріальной войны. Подъ Мукденомъ сотни тысячь военнослужащихъ действовали на протяженномъ фронте, насыщенномъ артиллеріей, пулеметами и инженерными сооруженіями. Черезъ десять лѣтъ во Франціи и Бѣльгіи эта модель достигла предельного выраженія: отъ Ла-Манша до швейцарской границы протянулась практически непрерывная цѣпь траншей, проволочныхъ загражденій, артиллерійскихъ позицій, блиндажей и опорныхъ пунктовъ. Милліоны людей физически создавали фронтъ, который можно было нанести на карту почти какъ линію.

Даже Великая Отечественная война, несмотря на огромную подвижность армій и глубокіе операціи, сохраняла это понятіе. Фронтъ могъ откатиться на сотни километровъ, отдельные соединенія могли оказываться въ окруженіи или прорываться далеко въ тылъ, но штабъ все равно достаточно точно представлялъ, где заканчиваются свои войска и начинаются нѣмецкіе, где находится передній край и где располагается оперативный тылъ. Современная россійско-украинская война эту конструкцію все больше размываетъ, потому что сама плотность войскъ на мѣстности рѣзко изменилась.

Большое скопленіе людей и тѣхники стало слишкомъ заметной цѣлью. Разведывательные бѣспилотники постоянно наблюдаютъ пространство, передаютъ координаты, корректируютъ артиллерію и направляютъ ударные аппараты, поэтому подразделенія вынуждены рассредоточиваться. Тамъ, где раньше находилась рота или батальонъ, сегодня могутъ действовать несколько человекъ, причемъ ихъ способность контролировать окружающее пространство обеспечивается не столько личнымъ присутствіемъ, сколько бѣспилотниками, минами, дистанціонными средствами пораженія и связью съ артиллеріей. Между такими точками иногда существуютъ километры пространства, где постоянно не находится вообще никто.

Въ рѣзультате вместо привычной линіи появляется широкая полоса неопределенного контроля. Сегодня одна группа входитъ въ деревню, завтра покидаетъ ее подъ ударами бѣспилотниковъ, послезавтра туда проникаетъ группа противника. Надъ населеннымъ пунктомъ продолжаютъ работать аппараты обеихъ сторонъ, дороги простреливаются, крупная тѣхника не можетъ свободно передвигаться, а снабженіе ведется отдельными машинами, мотоциклами, пешими группами или наземными роботизированными средствами. На карте этотъ населенный пунктъ все равно приходится закрасить либо однимъ цвѣтомъ, либо другимъ, хотя реальный контроль уже не укладывается въ такую бинарную схему.

Поэтому сама категорія контроля надъ территоріей требуетъ нового содержанія. Физическое присутствіе несколькихъ военнослужащихъ еще не означаетъ возможности свободно перемещаться, пользоваться дорогой, снабжать подразделенія и безопасно накапливать силы. Если противникъ наблюдаетъ ту же территорію съ воздуха и способенъ поражать все, что на ней появляется, то контроль становится функціональнымъ, а не только географическимъ. Современный фронтъ пересталъ быть линіей и превратился въ пространство: надъ землей находится фронтъ бѣспилотниковъ, на земле — редкіе пехотные позиціи и мобильные группы, подъ землей — блиндажи, подвалы и укрытія, а за десятки километровъ отъ переднего края располагаются операторы, логистическіе пункты и склады.

Отсюда слѣдуетъ простой, но важный выводъ: площадь окрашенной территоріи и степень реального военного контроля больше не совпадаютъ автоматически. Квадратный километръ поля и крупный желѣзнодорожный узелъ нельзя считать одинаковыми единицами военного рѣзультата, такъ же какъ нельзя сопоставлять деревню изъ двадцати домовъ и крупную подстанцію только потому, что обе точки находятся на карте. Современная война требуетъ оценивать не столько площадь, сколько функцію территоріи — что она даетъ въ логистическомъ, промышленномъ, энергетическомъ и оперативномъ отношеніи.

ОДИНъ ПРОЦЕНТъ ВВПъ ПРОТИВъ ТЫСЯЧИ КВАДРАТНЫХъ КИЛОМЕТРОВъ

Въ той же валдайской рѣчи Путинъ назвалъ другую цифру, которая, возможно, гораздо точнее показываетъ характеръ нынешней войны. Онъ призналъ, что украинскіе удары по россійскимъ нефтеперерабатывающимъ предпріятіямъ достигли части поставленной цѣли и стоили россійской экономике примерно одного процента ВВПъ. Это принципіально иной показатель: захваченный квадратный километръ показываетъ положеніе арміи, тогда какъ потерянный процентъ ВВПъ характеризуетъ состояніе государства и его способность продолжать войну.

Именно поэтому удары по нефтепереработке пріобретаютъ стратегическое значеніе. Нефтеперерабатывающій заводъ — это одновременно топливо для транспорта и арміи, экспортъ, налоги, желѣзнодорожные перевозки, занятость, ремонтные мощности и необходимость постоянно прикрывать объектъ средствами противовоздушной обороны. Россія отвечаетъ той же логикой, все большее значеніе придавая ударамъ по украинской энергетике, промышленности, желѣзнымъ дорогамъ, портовой инфраструктуре и предпріятіямъ, обеспечивающимъ военное производство. Передъ нами возникаетъ война уже не столько за пространство, сколько за способность противника пользоваться этимъ пространствомъ.

Можно владеть территоріей и не иметь возможности нормально снабжать находящіеся на ней войска. Можно обладать электростанціей, но не иметь возможности передать выработанную электроэнергію въ промышленный районъ из-за разрушенной сѣти. Можно сохранить металлургическій комбинатъ, который невозможно стабильно обеспечивать электричествомъ и сырьемъ, или иметь желѣзную дорогу, постепенно лишившись достаточного количества исправныхъ локомотивовъ. Поэтому состояніе украинской транспортной и промышленной инфраструктуры становится самостоятельнымъ военнымъ показателемъ, причемъ все более важнымъ.

За время войны повреждены сотни локомотивовъ, а желѣзнодорожная система вынуждена одновременно перевозить военные грузы, экспортъ, пассажировъ и постоянно восстанавливать разрушенную инфраструктуру. Металлургическіе предпріятія работаютъ въ условіяхъ энергетического дефицита, поврежденій и ограниченныхъ экспортныхъ возможностей, а потребность Украины во внешнемъ финансированіи на слѣдующій годъ уже измеряется десятками милліардовъ долларовъ. Это не означаетъ нѣмедленного экономического краха страны, но означаетъ, что способность продолжать войну все больше зависитъ отъ того, насколько долго государственная система выдержитъ постоянное поврежденіе инфраструктуры и зависимость отъ внешнего финансированія.

ГЕРМАНІЯ 1918 ГОДА: АРМІЯ ЕЩЕ ВОЮЕТъ, ГОСУДАРСТВО УЖЕ ПРОИГРЫВАЕТъ

Исторія уже демонстрировала ситуацію, когда состояніе линіи фронта совершенно неправильно отражало состояніе войны. Вѣсной 1918 года Германія находилась, казалось бы, въ наиболее благопріятномъ положеніи за все четыре года Первой мировой: Россія вышла изъ войны, Брестскій миръ ликвидировалъ Восточный фронтъ, десятки германскихъ дивизій были переброшены на западъ, где нѣмецкая армія получила временное численное превосходство. Германское командованіе начало серію крупныхъ наступленій, которые тактически оказались чрезвычайно успешными.

Новая система короткой артиллерійской подготовки, штурмовые группы, проникновеніе въ глубину обороны и обходъ наиболее устойчивыхъ узловъ позволили германскимъ войскамъ прорвать фронтъ и продвинуться на десятки километровъ. Но чемъ дальше двигалась армія, темъ слабее становилось государство, которое ее обеспечивало. Британцы и французы не были уничтожены, ихъ основные коммуникаціи сохранились, лучшіе германскіе части понесли огромные потери, а снабженіе все больше отставало отъ пехоты. За спиной союзниковъ въ это время уже разворачивался американскій промышленный и людской потенціалъ, тогда какъ Германія четвертый годъ существовала въ условіяхъ морской блокады и испытывала нехватку топлива, продовольствія, сырья и промышленного оборудованія.

Къ осени германская армія все еще находилась во Франціи и Бѣльгіи. Берлинъ не былъ взятъ, Рейнъ не былъ форсированъ, милліоны германскихъ солдатъ продолжали держать оружіе, но 29 сентября именно военное руководство Германіи потребовало начать переговоры о перемиріи. Государство больше не могло воспроизводить войну съ той же скоростью, что его противники. Это одинъ изъ главныхъ историческихъ уроковъ XX вѣка: армія можетъ сохранять высокую боеспособность въ моментъ, когда государство уже проигрываетъ стратегическое соревнованіе ресурсовъ.

РОССІЙСКІЙ ПАРАДОКСъ 2022 ГОДА

Россія столкнулась съ обратной ситуаціей. Военная операція, которую первоначально явно рассчитывали закончить значительно быстрее, затянулась практически на пять лѣтъ, зато экономическая война, которая вѣсной 2022 года многимъ казалась почти безнадежной для Россіи, закончилась совершенно иначе. Ожидалось двузначное паденіе экономики, замораживались международные рѣзервы, россійскіе банки отключались отъ международной системы финансовыхъ сообщеній, уходили крупнейшіе западные компаніи, закрывался доступъ къ кредитованію, тѣхнологіямъ и оборудованію, международные платежные системы прекращали работу.

Особенно символичнымъ было отключеніе банковъ отъ международной системы передачи финансовыхъ сообщеній. Въ теченіе восьми лѣтъ после 2014 года этотъ шагъ обсуждался какъ практически финансовое оружіе массового пораженія, однако после его примененія россійская система выдержала. Внутренніе карточные операціи продолжили работать, національная платежная инфраструктура позволила сохранить расчеты, международная торговля стала перестраиваться въ сторону Азіи и другихъ рынковъ, возникли новые маршруты импорта, а государственный заказъ стимулировалъ промышленность. Первый экономическій ударъ не разрушилъ систему, а показалъ ее способность къ адаптаціи.

Именно это, возможно, является главнымъ урокомъ 2022 года. Сложная государственная система оказалась значительно устойчивее, чемъ предполагали те, кто рассчитывалъ разрушить ее быстрымъ внешнимъ ударомъ. Сегодня эта устойчивость снова становится цѣнтральнымъ факторомъ войны, потому что затяжной конфликтъ все больше превращается въ соревнованіе способности перестраивать производство, логистику, финансы и соціальную сферу быстрее, чемъ противникъ способенъ создавать новые ограниченія и разрушенія.

ЗАЧЕМъ БРАТЬ ГОРОДъ, ЕСЛИ МОЖНО ЛИШИТЬ ЕГО ФУНКЦІИ

Въ этой логике иначе выглядитъ и вопросъ о Славянско-Краматорской агломераціи. Еще несколько лѣтъ назадъ казалось очевиднымъ, что завершеніе борьбы за Донбассъ требуетъ физического занятія Славянска, Краматорска и окружающихъ городовъ. Но прямой штурмъ крупной городской агломераціи является однимъ изъ наиболее дорогихъ видовъ боевыхъ действій: онъ требуетъ огромного количества подготовленной пехоты, инженерныхъ подразделеній, артиллеріи, бѣспилотниковъ и тѣхники, а побѣдитель въ итоге получаетъ разрушенный городъ, который затемъ предстоитъ восстанавливать за собственный счетъ.

Поэтому все более раціональнымъ становится другой подходъ. Не обязательно занимать каждый домъ, если можно последовательно лишать всю агломерацію военной функціи: нарушать снабженіе, выдавливать логистическіе пункты дальше въ тылъ, поражать дороги, ограничивать перемещеніе рѣзервовъ, создавать постоянную угрозу транспорту, повреждать энергетику и промышленную инфраструктуру. Въ такомъ случае главнымъ становится не площадь территоріи, а стоимость ее удержанія для противника и способность этой территоріи выполнять военную и экономическую функцію.

Если эта логика действительно закрепляется въ действіяхъ россійского командованія, то рѣчь идетъ о серьезномъ измененіи военного мышленія. Квадратный километръ открытого поля и желѣзнодорожный узелъ уже нельзя складывать въ одну статистику, а разрушенный городъ, полученный цѣной несколькихъ тысячь подготовленныхъ военнослужащихъ, можетъ оказаться значительно мѣнее цѣннымъ пріобретеніемъ, чемъ сохраненіе этихъ людей для слѣдующего этапа войны.

ЛЮДИ ВАЖНЕЕ ПУСТЫХъ КИЛОМЕТРОВъ

Въ затяжной войне человекъ становится такимъ же стратегическимъ ресурсомъ, какъ сложное оборудованіе. Танкъ можно построить повторно, бѣспилотникъ выпустить черезъ несколько дней, боеприпасъ — черезъ несколько недель, но опытного офицера, пилота, сапера, инженера или спеціалиста связи невозможно восстановить за мѣсяцъ. Подготовленные военнослужащіе формируются годами, и поэтому территоріальный рѣзультатъ необходимо обязательно сопоставлять съ его человеческой стоимостью.

Несколько километровъ продвиженія, оплаченные сотнями или тысячами подготовленныхъ людей, могутъ оказаться крайне сомнительнымъ пріобретеніемъ, если впереди остаются годы противостоянія. Темъ более что завершеніе украинского конфликта не гарантируетъ исчезновенія военныхъ рисковъ для Россіи: Европа быстро увеличиваетъ оборонные расходы, расширяетъ выпускъ боеприпасовъ и восстанавливаетъ военную промышленность. Это не означаетъ неизбежности будущей войны Россіи съ европейской коалиціей, но означаетъ необходимость сохранять ресурсъ и не исходить изъ предположенія, что после украинского конфликта подготовленные люди, вооруженіе и производственные мощности больше не понадобятся.

СОЦІАЛЬНАЯ СФЕРА ТОЖЕ ЯВЛЯЕТСЯ ФРОНТОМъ

Ѣсть еще одна линія фронта, которую невозможно нарисовать на военной карте. Она проходитъ внутри общества. Война продолжительностью несколько мѣсяцевъ можетъ почти не мѣнять обычную жизнь государства, но война продолжительностью пять, сѣмь или десять лѣтъ неизбежно начинаетъ конкурировать со всеми остальными государственными расходами. Военному заводу и гражданскому предпріятію нуженъ одинъ и тотъ же инженеръ, арміи и строительству требуется тотъ же металлъ, а бюджетъ одновременно финансируетъ оборону, здравоохраненіе, образованіе, инфраструктуру, пенсіи и соціальные программы.

И поэтому въ определенный моментъ военными показателями становятся вѣщи, которые обычно никогда не появляются въ сводкахъ Генерального штаба. Стоимость ипотеки, реальные доходы населенія, доступность мѣдицинской помощи, темпы жилищного строительства, налоговая нагрузка на предпріятія, коммунальные тарифы и даже стоимость школьного питанія начинаютъ отвечать на одинъ и тотъ же вопросъ: способно ли общество продолжать нормальную жизнь одновременно съ большой войной? Государство можетъ вѣсти продолжительный конфликтъ ровно столько, сколько экономика способна его оплачивать, а общество — считать эту цѣну пріемлемой.

Германія 1918 года является крайнимъ примеромъ разрушенія такой устойчивости. Вьетнамская война показываетъ другой варіантъ: армія можетъ выигрывать большинство крупныхъ сраженій, а государство постепенно теряетъ общественную возможность продолжать конфликтъ. Поэтому соціальная устойчивость — не гуманитарное приложеніе къ военной стратегіи, а ее составная часть.

НОВОЕ ТАБЛО ВОЙНЫ

Вѣроятно, качество информаціи, поступающей россійскому президенту отъ военного командованія, действительно требуетъ отдельного разговора. Но намного опаснее другая ошибка: можно очень точно считать то, что уже перестало иметь рѣшающее значеніе. Современная война требуетъ совершенно иного набора показателей, где территоріальный рѣзультатъ становится только однимъ изъ элементовъ общей картины.

Необходимо считать не только, сколько квадратныхъ километровъ занято, но и какой цѣной они получены; не сколько танковъ имеется на вооруженіи, а сколько изъ нихъ реально способно действовать и сколько можно восстановить въ слѣдующемъ мѣсяце; не сколько ракетъ выпущено, а сколько противнику пришлось потратить на защиту отъ нихъ. Не мѣнее важно понимать, насколько устойчиво работаетъ энергетическая сѣть, сколько подготовленныхъ спеціалистовъ сохранено, сколько лѣтъ экономика способна поддерживать военные расходы безъ деградаціи гражданского сектора и насколько общество сохраняетъ ощущеніе нормальной жизни.

Карта остается необходимой, но она больше не достаточна. Привычная линія фронта растворилась въ широкой зоне разведки и пораженія, а рѣшающая борьба ушла на сотни километровъ въ глубину обеихъ странъ — черезъ нефтеперерабатывающіе заводы, энергосистему, желѣзные дороги, промышленность, государственный бюджетъ и уровень жизни человека. Поэтому главный вопросъ после валдайской рѣчи заключается уже не въ томъ, заняла ли Россія за сентябрь 1301 квадратный километръ, а въ томъ, какая изъ двухъ государственныхъ системъ способна дольше сохранять людей, производить оружіе, восстанавливать инфраструктуру, финансировать войну и обеспечивать обществу нормальную жизнь, одновременно заставляя противника платить все более высокую цѣну.

Именно на этой новой линіи фронта въ конечномъ счете и определится побѣдитель.