Не тот фронт

В большой валдайской речи Владимира Путина 1 октября прозвучала цифра, которая почти немедленно вызвала споры. Президент сообщил, что только за сентябрь российская армия поставила под контроль 1301 квадратный километр территории Украины, существенно увеличив темпы продвижения. Этот показатель был включён не просто в военную статистику, а в политическую аргументацию: меняющиеся реалии на земле, по словам российского президента, должны учитываться Киевом и его европейскими союзниками при принятии решений о продолжении войны и возможных переговорах.

Проблема заключается в том, что независимые картографические оценки дают совершенно другую динамику. Расхождение оказалось настолько большим, что вновь возник вопрос о качестве информации, поступающей российскому руководству от военных. До этого похожая история произошла со Святогорском, о занятии которого было доложено президенту, хотя последующая картина боевых действий этого не подтверждала; ранее вопросы возникали и вокруг Купянска, где сообщения об окружении крупных украинских сил также не всегда совпадали с последующим развитием событий. Всё это важно не только с точки зрения достоверности военных сводок: если руководство страны исходит из представления, что противник быстро теряет территорию и приближается к крупному поражению, то необходимость компромисса уменьшается, а переговорные требования закономерно становятся жёстче.

Но к пятому году конфликта возникает ещё более фундаментальный вопрос. Насколько вообще правильно измерять современную войну квадратными километрами? Мы продолжаем смотреть на неё через карту, сформированную военным опытом последних ста двадцати лет: с одной стороны находятся наши войска, с другой — противник, между ними проходит более или менее отчётливая линия фронта, а её движение позволяет определить, кто наступает и кто отступает. Именно так воспринимались русско-японская война, Первая мировая, Великая Отечественная, Корейская война и большинство крупнейших конфликтов XX века. Современная война эту картину постепенно разрушает.

ФРОНТ, КОТОРЫЙ РАСТВОРИЛСЯ

Русско-японская война впервые показала контуры большой индустриальной войны. Под Мукденом сотни тысяч военнослужащих действовали на протяжённом фронте, насыщенном артиллерией, пулемётами и инженерными сооружениями. Через десять лет во Франции и Бельгии эта модель достигла предельного выражения: от Ла-Манша до швейцарской границы протянулась практически непрерывная цепь траншей, проволочных заграждений, артиллерийских позиций, блиндажей и опорных пунктов. Миллионы людей физически создавали фронт, который можно было нанести на карту почти как линию.

Даже Великая Отечественная война, несмотря на огромную подвижность армий и глубокие операции, сохраняла это понятие. Фронт мог откатиться на сотни километров, отдельные соединения могли оказываться в окружении или прорываться далеко в тыл, но штаб всё равно достаточно точно представлял, где заканчиваются свои войска и начинаются немецкие, где находится передний край и где располагается оперативный тыл. Современная российско-украинская война эту конструкцию всё больше размывает, потому что сама плотность войск на местности резко изменилась.

Большое скопление людей и техники стало слишком заметной целью. Разведывательные беспилотники постоянно наблюдают пространство, передают координаты, корректируют артиллерию и направляют ударные аппараты, поэтому подразделения вынуждены рассредоточиваться. Там, где раньше находилась рота или батальон, сегодня могут действовать несколько человек, причём их способность контролировать окружающее пространство обеспечивается не столько личным присутствием, сколько беспилотниками, минами, дистанционными средствами поражения и связью с артиллерией. Между такими точками иногда существуют километры пространства, где постоянно не находится вообще никто.

В результате вместо привычной линии появляется широкая полоса неопределённого контроля. Сегодня одна группа входит в деревню, завтра покидает её под ударами беспилотников, послезавтра туда проникает группа противника. Над населённым пунктом продолжают работать аппараты обеих сторон, дороги простреливаются, крупная техника не может свободно передвигаться, а снабжение ведётся отдельными машинами, мотоциклами, пешими группами или наземными роботизированными средствами. На карте этот населённый пункт всё равно приходится закрасить либо одним цветом, либо другим, хотя реальный контроль уже не укладывается в такую бинарную схему.

Поэтому сама категория контроля над территорией требует нового содержания. Физическое присутствие нескольких военнослужащих ещё не означает возможности свободно перемещаться, пользоваться дорогой, снабжать подразделения и безопасно накапливать силы. Если противник наблюдает ту же территорию с воздуха и способен поражать всё, что на ней появляется, то контроль становится функциональным, а не только географическим. Современный фронт перестал быть линией и превратился в пространство: над землёй находится фронт беспилотников, на земле — редкие пехотные позиции и мобильные группы, под землёй — блиндажи, подвалы и укрытия, а за десятки километров от переднего края располагаются операторы, логистические пункты и склады.

Отсюда следует простой, но важный вывод: площадь окрашенной территории и степень реального военного контроля больше не совпадают автоматически. Квадратный километр поля и крупный железнодорожный узел нельзя считать одинаковыми единицами военного результата, так же как нельзя сопоставлять деревню из двадцати домов и крупную подстанцию только потому, что обе точки находятся на карте. Современная война требует оценивать не столько площадь, сколько функцию территории — что она даёт в логистическом, промышленном, энергетическом и оперативном отношении.

ОДИН ПРОЦЕНТ ВВП ПРОТИВ ТЫСЯЧИ КВАДРАТНЫХ КИЛОМЕТРОВ

В той же валдайской речи Путин назвал другую цифру, которая, возможно, гораздо точнее показывает характер нынешней войны. Он признал, что украинские удары по российским нефтеперерабатывающим предприятиям достигли части поставленной цели и стоили российской экономике примерно одного процента ВВП. Это принципиально иной показатель: захваченный квадратный километр показывает положение армии, тогда как потерянный процент ВВП характеризует состояние государства и его способность продолжать войну.

Именно поэтому удары по нефтепереработке приобретают стратегическое значение. Нефтеперерабатывающий завод — это одновременно топливо для транспорта и армии, экспорт, налоги, железнодорожные перевозки, занятость, ремонтные мощности и необходимость постоянно прикрывать объект средствами противовоздушной обороны. Россия отвечает той же логикой, всё большее значение придавая ударам по украинской энергетике, промышленности, железным дорогам, портовой инфраструктуре и предприятиям, обеспечивающим военное производство. Перед нами возникает война уже не столько за пространство, сколько за способность противника пользоваться этим пространством.

Можно владеть территорией и не иметь возможности нормально снабжать находящиеся на ней войска. Можно обладать электростанцией, но не иметь возможности передать выработанную электроэнергию в промышленный район из-за разрушенной сети. Можно сохранить металлургический комбинат, который невозможно стабильно обеспечивать электричеством и сырьём, или иметь железную дорогу, постепенно лишившись достаточного количества исправных локомотивов. Поэтому состояние украинской транспортной и промышленной инфраструктуры становится самостоятельным военным показателем, причём всё более важным.

За время войны повреждены сотни локомотивов, а железнодорожная система вынуждена одновременно перевозить военные грузы, экспорт, пассажиров и постоянно восстанавливать разрушенную инфраструктуру. Металлургические предприятия работают в условиях энергетического дефицита, повреждений и ограниченных экспортных возможностей, а потребность Украины во внешнем финансировании на следующий год уже измеряется десятками миллиардов долларов. Это не означает немедленного экономического краха страны, но означает, что способность продолжать войну всё больше зависит от того, насколько долго государственная система выдержит постоянное повреждение инфраструктуры и зависимость от внешнего финансирования.

ГЕРМАНИЯ 1918 ГОДА: АРМИЯ ЕЩЁ ВОЮЕТ, ГОСУДАРСТВО УЖЕ ПРОИГРЫВАЕТ

История уже демонстрировала ситуацию, когда состояние линии фронта совершенно неправильно отражало состояние войны. Весной 1918 года Германия находилась, казалось бы, в наиболее благоприятном положении за все четыре года Первой мировой: Россия вышла из войны, Брестский мир ликвидировал Восточный фронт, десятки германских дивизий были переброшены на запад, где немецкая армия получила временное численное превосходство. Германское командование начало серию крупных наступлений, которые тактически оказались чрезвычайно успешными.

Новая система короткой артиллерийской подготовки, штурмовые группы, проникновение в глубину обороны и обход наиболее устойчивых узлов позволили германским войскам прорвать фронт и продвинуться на десятки километров. Но чем дальше двигалась армия, тем слабее становилось государство, которое её обеспечивало. Британцы и французы не были уничтожены, их основные коммуникации сохранились, лучшие германские части понесли огромные потери, а снабжение всё больше отставало от пехоты. За спиной союзников в это время уже разворачивался американский промышленный и людской потенциал, тогда как Германия четвёртый год существовала в условиях морской блокады и испытывала нехватку топлива, продовольствия, сырья и промышленного оборудования.

К осени германская армия всё ещё находилась во Франции и Бельгии. Берлин не был взят, Рейн не был форсирован, миллионы германских солдат продолжали держать оружие, но 29 сентября именно военное руководство Германии потребовало начать переговоры о перемирии. Государство больше не могло воспроизводить войну с той же скоростью, что его противники. Это один из главных исторических уроков XX века: армия может сохранять высокую боеспособность в момент, когда государство уже проигрывает стратегическое соревнование ресурсов.

РОССИЙСКИЙ ПАРАДОКС 2022 ГОДА

Россия столкнулась с обратной ситуацией. Военная операция, которую первоначально явно рассчитывали закончить значительно быстрее, затянулась практически на пять лет, зато экономическая война, которая весной 2022 года многим казалась почти безнадёжной для России, закончилась совершенно иначе. Ожидалось двузначное падение экономики, замораживались международные резервы, российские банки отключались от международной системы финансовых сообщений, уходили крупнейшие западные компании, закрывался доступ к кредитованию, технологиям и оборудованию, международные платёжные системы прекращали работу.

Особенно символичным было отключение банков от международной системы передачи финансовых сообщений. В течение восьми лет после 2014 года этот шаг обсуждался как практически финансовое оружие массового поражения, однако после его применения российская система выдержала. Внутренние карточные операции продолжили работать, национальная платёжная инфраструктура позволила сохранить расчёты, международная торговля стала перестраиваться в сторону Азии и других рынков, возникли новые маршруты импорта, а государственный заказ стимулировал промышленность. Первый экономический удар не разрушил систему, а показал её способность к адаптации.

Именно это, возможно, является главным уроком 2022 года. Сложная государственная система оказалась значительно устойчивее, чем предполагали те, кто рассчитывал разрушить её быстрым внешним ударом. Сегодня эта устойчивость снова становится центральным фактором войны, потому что затяжной конфликт всё больше превращается в соревнование способности перестраивать производство, логистику, финансы и социальную сферу быстрее, чем противник способен создавать новые ограничения и разрушения.

ЗАЧЕМ БРАТЬ ГОРОД, ЕСЛИ МОЖНО ЛИШИТЬ ЕГО ФУНКЦИИ

В этой логике иначе выглядит и вопрос о Славянско-Краматорской агломерации. Ещё несколько лет назад казалось очевидным, что завершение борьбы за Донбасс требует физического занятия Славянска, Краматорска и окружающих городов. Но прямой штурм крупной городской агломерации является одним из наиболее дорогих видов боевых действий: он требует огромного количества подготовленной пехоты, инженерных подразделений, артиллерии, беспилотников и техники, а победитель в итоге получает разрушенный город, который затем предстоит восстанавливать за собственный счёт.

Поэтому всё более рациональным становится другой подход. Не обязательно занимать каждый дом, если можно последовательно лишать всю агломерацию военной функции: нарушать снабжение, выдавливать логистические пункты дальше в тыл, поражать дороги, ограничивать перемещение резервов, создавать постоянную угрозу транспорту, повреждать энергетику и промышленную инфраструктуру. В таком случае главным становится не площадь территории, а стоимость её удержания для противника и способность этой территории выполнять военную и экономическую функцию.

Если эта логика действительно закрепляется в действиях российского командования, то речь идёт о серьёзном изменении военного мышления. Квадратный километр открытого поля и железнодорожный узел уже нельзя складывать в одну статистику, а разрушенный город, полученный ценой нескольких тысяч подготовленных военнослужащих, может оказаться значительно менее ценным приобретением, чем сохранение этих людей для следующего этапа войны.

ЛЮДИ ВАЖНЕЕ ПУСТЫХ КИЛОМЕТРОВ

В затяжной войне человек становится таким же стратегическим ресурсом, как сложное оборудование. Танк можно построить повторно, беспилотник выпустить через несколько дней, боеприпас — через несколько недель, но опытного офицера, пилота, сапёра, инженера или специалиста связи невозможно восстановить за месяц. Подготовленные военнослужащие формируются годами, и поэтому территориальный результат необходимо обязательно сопоставлять с его человеческой стоимостью.

Несколько километров продвижения, оплаченные сотнями или тысячами подготовленных людей, могут оказаться крайне сомнительным приобретением, если впереди остаются годы противостояния. Тем более что завершение украинского конфликта не гарантирует исчезновения военных рисков для России: Европа быстро увеличивает оборонные расходы, расширяет выпуск боеприпасов и восстанавливает военную промышленность. Это не означает неизбежности будущей войны России с европейской коалицией, но означает необходимость сохранять ресурс и не исходить из предположения, что после украинского конфликта подготовленные люди, вооружение и производственные мощности больше не понадобятся.

СОЦИАЛЬНАЯ СФЕРА ТОЖЕ ЯВЛЯЕТСЯ ФРОНТОМ

Есть ещё одна линия фронта, которую невозможно нарисовать на военной карте. Она проходит внутри общества. Война продолжительностью несколько месяцев может почти не менять обычную жизнь государства, но война продолжительностью пять, семь или десять лет неизбежно начинает конкурировать со всеми остальными государственными расходами. Военному заводу и гражданскому предприятию нужен один и тот же инженер, армии и строительству требуется тот же металл, а бюджет одновременно финансирует оборону, здравоохранение, образование, инфраструктуру, пенсии и социальные программы.

И поэтому в определённый момент военными показателями становятся вещи, которые обычно никогда не появляются в сводках Генерального штаба. Стоимость ипотеки, реальные доходы населения, доступность медицинской помощи, темпы жилищного строительства, налоговая нагрузка на предприятия, коммунальные тарифы и даже стоимость школьного питания начинают отвечать на один и тот же вопрос: способно ли общество продолжать нормальную жизнь одновременно с большой войной? Государство может вести продолжительный конфликт ровно столько, сколько экономика способна его оплачивать, а общество — считать эту цену приемлемой.

Германия 1918 года является крайним примером разрушения такой устойчивости. Вьетнамская война показывает другой вариант: армия может выигрывать большинство крупных сражений, а государство постепенно теряет общественную возможность продолжать конфликт. Поэтому социальная устойчивость — не гуманитарное приложение к военной стратегии, а её составная часть.

НОВОЕ ТАБЛО ВОЙНЫ

Вероятно, качество информации, поступающей российскому президенту от военного командования, действительно требует отдельного разговора. Но намного опаснее другая ошибка: можно очень точно считать то, что уже перестало иметь решающее значение. Современная война требует совершенно иного набора показателей, где территориальный результат становится только одним из элементов общей картины.

Необходимо считать не только, сколько квадратных километров занято, но и какой ценой они получены; не сколько танков имеется на вооружении, а сколько из них реально способно действовать и сколько можно восстановить в следующем месяце; не сколько ракет выпущено, а сколько противнику пришлось потратить на защиту от них. Не менее важно понимать, насколько устойчиво работает энергетическая сеть, сколько подготовленных специалистов сохранено, сколько лет экономика способна поддерживать военные расходы без деградации гражданского сектора и насколько общество сохраняет ощущение нормальной жизни.

Карта остаётся необходимой, но она больше не достаточна. Привычная линия фронта растворилась в широкой зоне разведки и поражения, а решающая борьба ушла на сотни километров в глубину обеих стран — через нефтеперерабатывающие заводы, энергосистему, железные дороги, промышленность, государственный бюджет и уровень жизни человека. Поэтому главный вопрос после валдайской речи заключается уже не в том, заняла ли Россия за сентябрь 1301 квадратный километр, а в том, какая из двух государственных систем способна дольше сохранять людей, производить оружие, восстанавливать инфраструктуру, финансировать войну и обеспечивать обществу нормальную жизнь, одновременно заставляя противника платить всё более высокую цену.

Именно на этой новой линии фронта в конечном счёте и определится победитель.