Россійское государство сегодня выглядитъ парадоксально: оно одновременно становится все более цѣнтрализованнымъ политически и все мѣнее способнымъ присутствовать административно на собственной территоріи.
Государство все еще умеетъ принимать федеральные законы, создавать національные проекты, проводить кампаніи, вводить запреты, распределять милліарды и производить огромное количество нормативныхъ документовъ. Но все чаще возникаютъ проблемы тамъ, где государство должно матеріализоваться въ своей самой простой и древней форме: чтобы въ районномъ цѣнтре былъ полицейскій, въ поселке работала почта, судебное рѣшеніе исполнялось, военкоматъ действительно былъ способенъ вѣсти мобилизаціонный учетъ, а вода и тепло поступали въ дома.
Именно это, а не количество указовъ, форумовъ или государственныхъ программъ, является настоящей мѣрой государственной состоятельности.
Поэтому происходящее сегодня правильнее называть не кризисомъ отдельныхъ ведомствъ, а постепеннымъ опустошеніемъ самой государственной ткани.
Государство придумали не для оказанія услуг
Современное государство исторически выросло прежде всего какъ машина войны.
Еще Макіавелли рѣзко критиковалъ зависимость итальянскихъ государствъ отъ наемниковъ и пытался противопоставить имъ вооруженное населеніе. Для Флоренціи это было прежде всего вопросомъ денегъ и политической надежности: наемнику необходимо постоянно платить, тогда какъ человекъ, воспринимающій войну какъ защиту собственной patria, мотивированъ совсемъ иначе.
Но окончательно эта модель заработала гораздо позже.
Государство XVIII–XX вѣковъ научилось создавать гражданина. Для этого понадобились всеобщая школа, единый литературный языкъ, національная исторія, національная культура, массовая печать, армія всеобщей воинской обязанности.
Такъ появился человекъ, который былъ французомъ, русскимъ или нѣмцемъ не только по мѣсту проживанія, но и какъ участникъ огромной политической общности.
А затемъ государство получило возможность требовать отъ него главного — умирать за эту общность.
XX вѣкъ сталъ кульминаціей этой модели.
Мировые войны были одновременно войнами армій, экономикъ, системъ образованія, науки, промышленности, пропаганды и милліоновъ мобилизованныхъ гражданъ. Различія между политическими рѣжимами были огромными, но степень проникновенія государства въ общество увеличивалась практически повсеместно.
Именно тогда государство достигло исторического максимума своего могущества.
Интернетъ сломалъ машину національной стандартизаціи
После Второй мировой войны произошла принципіальная перемена.
Ядерное оружіе рѣзко повысило цѣну прямой войны великихъ державъ. Войны никуда не исчезли — и россійско-украинскій конфликтъ показалъ возвращеніе масштабной сухопутной войны въ Европу.
Но исчезла прежняя уверенность въ томъ, что нормальнымъ состояніемъ великой державы является періодическая тотальная мобилизація всего общества.
А затемъ появился интернетъ.
И здесь возникло гораздо более фундаментальное измененіе.
Національное государство XIX–XX вѣковъ существовало благодаря способности создавать единую информаціонную реальность. Учебникъ исторіи былъ одинъ. Цѣнтральныхъ газетъ — несколько. Тѣлевизіонныхъ каналовъ — несколько. Повестка дня одновременно доставлялась десяткамъ милліоновъ людей.
Сегодня эта конструкція разрушается.
Это не означаетъ, что молодые перестали быть патріотами. Но самоидентификація человека и его готовность нести матеріальные, соціальные и человеческіе издержки ради государства — совершенно разные вѣщи.
Государство можетъ сохранить флагъ, гимнъ, школьный курсъ исторіи и государственные тѣлеканалы. Оно гораздо хуже контролируетъ самъ механизмъ формированія идентичности человека.
Современный двадцатилетній россіянинъ одновременно можетъ принадлежать Россіи, Екатеринбургу, футбольному клубу, профессіональному сообществу, компьютерной игре, музыкальной субкультуре и международной интернет-группе.
И каждая изъ этихъ идентичностей борется за его время и эмоціональную лояльность.
Государство перестало быть единственнымъ производителемъ человека.
Возможно, нынешніе сорокалетніе и часть тридцатилетнихъ — последніе поколенія, для которыхъ прежній механизмъ массового государственного воздействія еще имеетъ привычный смыслъ. Двадцатилетній человекъ выросъ уже внутри совершенно иной информаціонной системы.
Онъ изначально является пользователемъ интернета.
Поэтому школьное патріотическое воспитаніе и особенно тѣлевизіонная пропаганда имеютъ на него значительно мѣньшее воздействіе, чемъ на поколенія читателей газетъ и зрителей государственного тѣлевиденія прошлого вѣка.
Въ этомъ смысле проблема даже не въ конкретныхъ фамиліяхъ тѣлевизіонныхъ ведущихъ. Соловьевъ, Киселевъ или Симоньянъ — это прежде всего представители старой тѣхнологіи политической коммуникаціи, рассчитанной на аудиторію, которая получаетъ информацію изъ ограниченного числа источниковъ и воспринимаетъ самъ фактъ появленія человека въ цѣнтральномъ эфире какъ знакъ авторитетности.
Для пользователя интернета это больше не работаетъ.
Кризисъ идеологіи: государство пытается изобрести то, что раньше возникало ѣстественно
Здесь возникаетъ еще одна принципіальная проблема современного россійского государства — кризисъ идеологіи.
Принято говорить, что после распада СССРъ Россія оказалась государствомъ безъ идеологіи. Формально Конституція 1993 года действительно прямо запрещаетъ устанавливать какую-либо идеологію въ качестве государственной или обязательной.
Но фактически россійское общество получило тогда чрезвычайно понятную систему жизненныхъ оріентировъ.
Свобода экономической деятельности.
Частная собственность.
Предпринимательство.
Личная иниціатива.
Возможность получить образованіе, работать, зарабатывать, создавать бизнесъ, покупать квартиру, строить домъ, обеспечивать собственную сѣмью.
Это не было государственной идеологіей въ юридическомъ смысле. Но это оказалось ѣстественной идеологіей постсоветского россійского общества.
Она не нуждалась въ ежедневной тѣлевизіонной пропаганде, потому что подтверждалась практикой.
Человеку не надо объяснять цѣнность высокой зарплаты.
Не надо спеціальнымъ урокомъ воспитывать желаніе иметь собственное жилье.
Не требуется государственная программа для доказательства того, что успешное предпріятіе лучше разорившегося.
Именно поэтому эта система цѣнностей, несмотря на все трагедіи и противоречія 1990-хъ годовъ, оказалась жизнеспособной. Она была встроена въ практическую жизнь милліоновъ людей.
Современное государство пытается заменить ее искусственно сконструированной идеологической системой, въ которой перемешаны патріотизмъ, традиціонные цѣнности, имперская исторія, советская ностальгія, религіозная символика, противостояніе Западу и рассужденія объ особомъ цивилизаціонномъ пути.
Но искусственно создать идентичность гораздо сложнее, чемъ принять нормативный актъ.
Более того, если вѣрнуться къ первоначальному историческому смыслу національной идеологіи, становится понятна и ее утилитарная государственная функція. Она позволяла государству мотивировать гражданина на службу и войну не только деньгами, но и чувствомъ долга, принадлежности и патріотизма.
Грубо говоря, хорошо работающая національная идеологія позволяла государству не покупать каждого солдата какъ наемника.
Именно поэтому попытка административного производства патріотизма сегодня имеетъ столь практическое значеніе.
Государству снова нуженъ гражданинъ, который будетъ воспринимать военную службу не какъ контрактъ между двумя сторонами, а какъ безусловную обязанность передъ политическимъ сообществомъ.
Но здесь возникаетъ проблема: патріотизмъ невозможно изготовить административно.
Если человекъ воспринимаетъ предлагаемую ему систему цѣнностей какъ искусственную, противоречивую или не имеющую отношенія къ его собственной жизни, рѣзультатомъ становится не убежденіе, а ритуальное согласіе.
Онъ научится правильно отвечать на вопросы.
Будетъ присутствовать на правильныхъ мѣропріятіяхъ.
Можетъ назвать себя патріотомъ въ соціологическомъ опросе.
Но это ничего не говоритъ о томъ, какую реальную цѣну онъ готовъ заплатить за государство.
Чемъ настойчивее искусственно сконструированный патріотизмъ пытаются заменить имъ реальные интересы человека, темъ выше рискъ получить не мобилизацію, а отторженіе.
Именно здесь старая формула національного государства начинаетъ переставать работать.
СВО показала новую экономику мобилизаціи
И это чрезвычайно хорошо проявилось после 2022 года.
Россія провела частичную мобилизацію, но затемъ основной механизмъ пополненія арміи фактически сместился къ контрактной системе и значительнымъ денежнымъ выплатамъ.
Это не означаетъ отсутствія патріотической мотиваціи у военнослужащихъ. У людей совершенно разные причины идти на военную службу.
Но государственный механизмъ становится все более очевиднымъ.
Служба — за денежное довольствіе.
Контрактъ — за единовременную выплату.
Рискъ — за компенсацію.
То ѣсть современное государство постепенно возвращается отъ модели гражданина-солдата къ значительно более древней и универсальной модели: «за деньги — да».
Это важный политическій симптомъ.
Государство все чаще вступаетъ съ гражданиномъ не въ отношенія безусловной политической обязанности, характерной для массового государства XX вѣка, а въ отношенія обмена.
И это означаетъ, что мѣняется сама природа государства.
Мобилизація какъ проверка способности государства выполнять свою главную функцію
Но событія осени 2022 года показали еще одинъ, возможно, более серьезный кризисъ.
Государство, исторически созданное прежде всего какъ организація войны, столкнувшись съ необходимостью быстро мобилизовать сотни тысячь людей, обнаружило ограниченность собственной способности обеспечить этихъ людей всемъ необходимымъ.
Выяснилось, что проблема можетъ возникать на самомъ базовомъ уровне — отъ формы, индивидуального снаряженія, генераторовъ и инструментовъ до современной связи, бѣспилотниковъ и другого оборудованія.
На офиціальномъ уровне неоднократно заявлялось, что Вооруженные силы обеспечиваются всемъ необходимымъ. Одновременно по всей стране возникъ огромный потокъ регіональной, предпринимательской и добровольческой помощи подразделеніямъ.
Губернаторы закупали дополнительное имущество.
Предприниматели пріобретали генераторы, инструменты, автомобили, экипировку.
Родственники военнослужащихъ собирали посылки.
Добровольцы покупали тепловизоры и бѣспилотники.
Возникла цѣлая параллельная система снабженія, существующая рядомъ со штатной государственной.
Конечно, было бы неверно утверждать, что гражданское общество «снабжаетъ россійскую армію вместо Министерства обороны». Основная масса вооруженія, тѣхники, боеприпасовъ, продовольствія и матеріальныхъ средствъ поступаетъ по государственнымъ каналамъ.
Но самъ фактъ того, что во время большой войны вокругъ арміи сформировалась огромная негосударственная система постоянного обеспеченія ее необходимыми вѣщами, чрезвычайно показателенъ.
Получается парадоксъ.
То самое рыночное общество, которое государственная идеологическая риторика часто подозреваетъ въ чрезмерномъ индивидуализме, матеріализме и недостатке патріотизма, въ критическій моментъ оказалось однимъ изъ важнейшихъ ресурсовъ государственной устойчивости.
Почему?
Потому что предприниматель умеетъ дѣлать именно то, что плохо дѣлаетъ тяжелая вѣртикальная бюрократія.
Быстро найти товаръ.
Договориться о цѣне.
Перевести деньги.
Организовать производство небольшой партіи.
Изменить конструкцію.
Доставить необходимое подразделенію.
Не ждать полугода, пока изменится государственный контрактъ.
Особенно показательной стала исторія съ бѣспилотниками.
Война стремительно сделала дешевый гражданскій дронъ однимъ изъ важнейшихъ инструментовъ поля боя, и огромную роль въ насыщеніи подразделеній такими системами сыграли именно частные производители, добровольческіе организаціи и гражданскіе сборы.
И это уже серьезный симптомъ государственной деградаціи.
Потому что если государство существуетъ прежде всего какъ инструментъ войны, но въ моментъ войны вынуждено постоянно опираться на негосударственную систему для закрытія базовыхъ потребностей собственныхъ вооруженныхъ формированій, возникаетъ вопросъ о способности государства выполнять свою исторически главную функцію.
Самый опасный провалъ — государство перестаетъ знать реальность
Ѣсть, однако, еще более фундаментальный уровень проблемы.
Государство можетъ иметь недостаточно почтальоновъ.
Можетъ испытывать дефицитъ полицейскихъ.
Можетъ столкнуться съ проблемами военного снабженія.
Все эти проблемы въ принципе исправимы.
Гораздо опаснее другое: государство можетъ потерять способность получать объективную информацію о самомъ себе и окружающемъ мире.
Именно такой вопросъ неизбежно возникаетъ при анализе событій, предшествовавшихъ февралю 2022 года.
Сегодня невозможно достоверно установить изъ открытыхъ источниковъ, какіе именно оценки предоставлялись россійскому политическому руководству спецслужбами, военной разведкой, Министерствомъ обороны, Министерствомъ иностранныхъ дѣлъ и другими структурами.
Поэтому было бы слишкомъ просто утверждать, что спецслужбы намеренно кого-то дезинформировали.
Но итоговый рѣзультатъ ставитъ передъ нами системный вопросъ.
Передъ принятіемъ рѣшенія государство должно было располагать какъ минимумъ двумя критически важными группами информаціи.
Первая — реальное состояніе собственныхъ Вооруженныхъ силъ и ихъ способность выполнить поставленную военную задачу въ предполагаемые сроки.
Вторая — реальное состояніе украинского государства и общества: устойчивость институтовъ, способность арміи сопротивляться, наличіе подготовленныхъ частей, мобилизаціонный потенціалъ, общественное отношеніе къ возможному вторженію и перспективы внешней поддержки Украины.
Очевидно, что значительная часть исходныхъ предположеній оказалась неверной либо существенно нѣточной.
Если бы въ начале 2022 года передъ политическимъ руководствомъ лежалъ сценарій многолетней войны на истощеніе, огромныхъ человеческихъ и экономическихъ издержекъ и длительного военно-политического противостоянія Россіи съ объединеннымъ Западомъ, трудно представить, что именно такой сценарій сознательно рассматривался бы какъ желаемый рѣзультатъ операціи.
Слѣдовательно, проблема находится въ механизме производства стратегического знанія.
Здесь возможны разные варіанты.
Спецслужбы и ведомства могли ошибиться.
Они могли располагать более сложной информаціей, но непріятные выводы не дошли до высшего руководства.
Либо руководство получило несколько конкурирующихъ оценокъ и предпочло ту, которая лучше соответствовала уже существовавшимъ представленіямъ.
Для оценки качества государства принципіальной разницы между этими варіантами нѣтъ.
Во всехъ трехъ случаяхъ государственная система не смогла обеспечить принятіе чрезвычайно важного рѣшенія адекватной картиной реальности.
И это одинъ изъ наиболее опасныхъ симптомовъ институціональной деградаціи.
Вѣртикаль, въ которой плохая новость не поднимается наверх
Сверхцентрализованное государство особенно подвержено этой болезни.
Чемъ больше судьба чиновника зависитъ отъ оценки вышестоящего начальника, темъ мѣньше у него стимуловъ сообщать этому начальнику непріятные новости.
Проблема превращается въ «отдельный недостаток».
Системный кризисъ — въ «сложившуюся ситуацію».
Невыполненіе — въ «корректировку сроков».
Угроза — въ «контролируемый риск».
Каждый этажъ бюрократіи нѣмного улучшаетъ картину.
А на самомъ вѣрху руководитель получаетъ совершенно логичный, внутренне непротиворечивый и при этомъ все дальше уходящій отъ действительности докладъ.
Это одинъ изъ фундаментальныхъ парадоксовъ россійской цѣнтрализаціи.
Чемъ больше информаціи формально стекается наверхъ, темъ мѣньше наверху можетъ оставаться реальности.
Для государства это гораздо опаснее даже коррупціи.
Деньги можно украсть одинъ разъ.
Но ошибочная информація способна заставить государство цѣликомъ принять неправильное стратегическое рѣшеніе.
Россійскій парадоксъ: сильный цѣнтръ и пустеющая территорія
Но въ Россіи этотъ процессъ накладывается еще на одну проблему.
За последніе двадцать лѣтъ россійская политическая система чрезвычайно сильно цѣнтрализовалась. Однако политическая цѣнтрализація совершенно не обязательно означаетъ ростъ административной способности государства.
Можно получить противоположный рѣзультатъ: сильнейшій политическій цѣнтръ и все более слабые государственные институты на земле.
Причемъ регіональное и муниципальное государство пока нередко сопротивляется этому процессу лучше федерального.
Москва продолжаетъ ремонтировать дороги, благоустраивать улицы и парки, обеспечивать коммунальное хозяйство. Регіональные правительства поддерживаютъ школы, больницы и транспортъ. Муниципалитеты каждый день вынуждены рѣшать совершенно приземленные задачи.
Система еще живетъ.
Но именно на этомъ фоне особенно заметно истонченіе федерального государственного присутствія.
Государство начинается съ почтальона
Можно сколько угодно иронизировать надъ «Почтой Россіи», однако почта исторически являлась одной изъ фундаментальныхъ государственныхъ сѣтей.
Почтальонъ приходилъ туда, куда не приходилъ практически никто другой.
Онъ доставлялъ письмо, пенсію, уведомленіе, газету и темъ самымъ ежедневно подтверждалъ человеку: ты находишься внутри государства.
Сегодня сама россійская власть вынуждена признавать проблему сокращенія этой сѣти и искать способы поддержанія почтовой инфраструктуры въ малыхъ и удаленныхъ населенныхъ пунктахъ.
Это не просто проблема неэффективной компаніи.
Закрытый сельскій почтамтъ — это маленькая территоріальная капитуляція государства.
Флагъ надъ администраціей можетъ остаться. На карте территорія тоже останется россійской. Но количество физическихъ точекъ ежедневного соприкосновенія человека съ государствомъ уменьшается.
А именно изъ такихъ точекъ и состоитъ реальная территорія государства.
Военкоматы: реформа, смыслъ которой открылся черезъ тринадцать лѣт
Еще более символична исторія военныхъ комиссаріатовъ.
Въ ходе реформъ начала 2010-хъ годовъ произошло серьезное укрупненіе системы военныхъ комиссаріатовъ, значительная часть военныхъ должностей была заменена гражданскими.
Формально сѣть не исчезла.
Но изменился ее институціональный вѣсъ.
То, что десятилетіями являлось полноценнымъ военнымъ органомъ на районномъ уровне, стало территоріальнымъ подразделеніемъ более крупной структуры.
Въ мирное время это можно было называть оптимизаціей.
Но государственные институты проверяются не тогда, когда ими никто не пользуется. Пожарная часть нужна во время пожара, мобилизаціонная система — во время мобилизаціи.
И реформы мирного времени внезапно начинаютъ выглядеть совершенно иначе, когда государство вновь сталкивается съ необходимостью вѣсти масштабную войну.
МВДъ: государство, въ которомъ некому быть государством
Но наиболее красноречивый примеръ — полиція.
Россійское МВДъ уже открыто говоритъ о масштабномъ кадровомъ дефиците. Особенно остро онъ ощущается именно тамъ, где гражданинъ непосредственно встречается съ государствомъ: патрульно-постовая служба, уголовный розыскъ, участковые, слѣдствіе и дознаніе.
На Среднемъ Урале ситуація также остается тяжелой: значительный некомплектъ существуетъ въ ключевыхъ территоріальныхъ подразделеніяхъ полиціи.
И вотъ здесь разговоръ о деградаціи государства перестаетъ быть философскимъ.
Участковый — одна изъ самыхъ простыхъ и древнихъ формъ государственной власти.
Когда на территоріи нѣтъ человека, способного принять заявленіе, провести профилактику, знать проблемные сѣмьи, разговаривать съ подростками, предотвращать бытовые преступленія и обеспечивать ежедневное присутствіе закона, государственная власть становится все более виртуальной.
Можно установить милліонъ камеръ.
Но камера не является государствомъ.
Даже выиграть судъ уже недостаточно
Похожая ситуація возникаетъ на стадіи исполненія судебныхъ рѣшеній.
ФССПъ остается огромной работающей системой, черезъ которую ежегодно проходятъ десятки милліоновъ исполнительныхъ производствъ.
Поэтому говорить, что приставы вообще ничего не исполняютъ, было бы неверно.
Но огромная нагрузка и кадровые проблемы создаютъ более тонкую проблему.
Государство не обязательно исчезаетъ. Оно становится все более дорогимъ въ использованіи.
Чтобы добиться отъ института выполненія его формальной функціи, человеку приходится тратить больше времени, больше усилій, создавать больше обращеній, жалобъ и контактовъ.
Для государства это чрезвычайно опасный симптомъ.
Потому что цѣнность суда определяется не количествомъ вынесенныхъ рѣшеній, а вѣроятностью ихъ исполненія.
Коммунальные аваріи — моментъ встречи съ реальностью
Пока муниципальная и регіональная системы продолжаютъ работать, они постоянно закрываютъ собой провалы инфраструктуры.
Но запасъ прочности сокращается.
Тяжелые коммунальные аваріи последнихъ лѣтъ на Урале — проблемы съ отопленіемъ, водоснабженіемъ, изношенными сѣтями — каждый разъ можно объяснить отдельно конкретной причиной.
Но когда аваріи начинаютъ складываться въ последовательность, возникаетъ вопросъ уже не о конкретной трубе или котельной.
Возникаетъ вопросъ о способности государства воспроизводить инфраструктуру быстрее, чемъ она физически стареетъ.
Національные проекты какъ новая форма государства
Особенно интересна другая сторона процесса.
Федеральное государство отступаетъ отъ постоянныхъ территоріальныхъ институтовъ и одновременно все активнее существуетъ въ форме проектовъ.
Не постоянная служба — а національный проектъ.
Не институтъ — а программа.
Не десятилетіями работающая государственная организація — а освоеніе бюджетного финансированія подъ KPI.
Національный проектъ въ сфере бѣспилотной авіаціи создавался именно какъ инструментъ обеспеченія тѣхнологической независимости Россіи и формированія собственной отрасли.
Однако многочисленные проблемы локализаціи, уголовные расследованія вокругъ отдельныхъ участниковъ отрасли и продолжающаяся зависимость фронтового снабженія бѣспилотниками отъ добровольцевъ ставятъ неудобный вопросъ о соотношеніи огромныхъ государственныхъ расходовъ и реального рѣзультата.
Разумеется, уголовное дѣло въ отношеніи конкретного чиновника или предпринимателя не является доказательствомъ несостоятельности всей отрасли.
Но для анализа государственной системы важенъ самъ контрастъ.
На одномъ конце системы — гигантскіе программы тѣхнологического суверенитета и милліарды бюджетного финансированія.
На другомъ — необходимость выяснять, насколько произведенный россійскій продуктъ действительно является россійскимъ, и гражданскіе сборы на аппараты, необходимые подразделеніямъ сегодня, а не после завершенія очередной государственной процедуры.
Это и ѣсть болезнь проектного государства: оно прекрасно умеетъ создавать финансовый потокъ, но значительно хуже — устойчивую институціональную среду вокругъ этого потока.
Россія не превращается въ Гаити. Происходитъ кое-что интереснее
Когда говорятъ о деградаціи государства, обычно представляютъ failed state: отсутствіе цѣнтральной власти, банды, распадъ полиціи, гражданскую войну.
Россійская ситуація принципіально иная.
Федеральный бюджетъ существуетъ.
Армія существуетъ.
Налоговая система собираетъ налоги.
Цѣнтральная власть политически чрезвычайно сильна.
Губернаторы управляемы.
Законы принимаются.
Выборы проводятся.
Но одновременно истончается плотность ежедневного государственного присутствія.
Поэтому происходящее можно определить какъ административное опустыниваніе при политической гиперцентрализаціи.
Цѣнтръ становится сильнее по отношенію къ губернатору.
Но участкового становится мѣньше.
Цѣнтръ становится сильнее по отношенію къ бизнесу.
Но почтовое отделеніе закрывается.
Цѣнтръ способенъ разработать національный проектъ на десятки милліардовъ.
Но мѣстный государственный институтъ все чаще работаетъ на пределе человеческихъ возможностей.
Это гораздо опаснее классического административного кризиса.
Потому что политическая система еще выглядитъ монолитной и поэтому долго не замечаетъ, что фундаментъ подъ ней становится пустымъ.
Федерація превращается въ архипелаг
Если эта тенденція продолжится, Россія можетъ постепенно превращаться изъ единого административного пространства въ архипелагъ нормально функціонирующихъ территорій.
Москва.
Крупнейшіе регіональные столицы.
Богатые промышленные цѣнтры.
Территоріи крупныхъ государственныхъ корпорацій.
Военные объекты.
Точки добычи ресурсовъ.
Между ними — огромные пространства, где федеральное государство будетъ присутствовать все более формально.
Не потому, что тамъ появится другая армія или другой флагъ.
А потому, что государство перестанетъ быть ежедневной практикой.
И именно это является настоящимъ территоріальнымъ сжатіемъ страны.
Территорія заканчивается не тамъ, где исчезаетъ пограничный столбъ. Она заканчивается тамъ, куда перестаетъ регулярно приходить государство.
И это, возможно, не исключительно россійская исторія
Здесь мы возвращаемся къ исходной проблеме.
Если государство современного типа действительно выросло изъ необходимости мобилизовывать огромные массы людей для промышленной войны, то роботизація войны, бѣспилотные системы, искусственный интеллектъ и автономное оружіе могутъ изменить саму логику отношеній государства и гражданина.
Сегодня живая пехота по-прежнему совершенно необходима, и говорить о ее скоромъ исчезновеніи преждевременно.
Но тѣхнологическое направленіе очевидно.
Все большую часть функцій человека на поле боя будутъ брать на себя машины.
Если государству будущего не нужны десять милліоновъ солдатъ, ему не обязательно воспитывать десять милліоновъ граждан-солдатъ.
Если человеку для образованія, работы, общенія, торговли, информаціи и культурной жизни все мѣньше необходима національная инфраструктура, то и человекъ становится мѣнее зависимъ отъ государства.
Получается непріятная симметрія.
Гражданинъ становится мѣнее нуженъ государству.
Государство становится мѣнее нужно гражданину.
Россія просто можетъ оказаться одной изъ странъ, где этотъ историческій процессъ накладывается на собственную административную деградацію, демографическій кризисъ, огромную территорію и предельную политическую цѣнтрализацію.
И поэтому проявляется особенно рѣзко.
Развалъ начинается не съ объявленія независимости
Когда говорятъ о возможномъ распаде Россіи, обычно ждутъ какого-то большого событія.
Пораженія въ войне.
Экономической катастрофы.
Смерти лидера.
Переворота.
Мятежа губернаторовъ.
Нового 1991 года.
Но государство вполне можетъ распадаться совершенно иначе.
Безъ торжественныхъ декларацій.
Сначала закрывается почтовое отделеніе.
Потомъ исчезаетъ участковый.
Потомъ пять районовъ обслуживаетъ одна административная структура.
Потомъ рѣшеніе суда становится все труднее исполнить.
Потомъ инфраструктуру ремонтируютъ только после аваріи.
Потомъ федеральная программа превращается прежде всего въ распределеніе денегъ.
Потомъ гражданинъ обнаруживаетъ, что большинство жизненныхъ вопросовъ онъ рѣшаетъ либо самостоятельно, либо черезъ рынокъ, либо черезъ личные связи, либо черезъ регіональную власть — но все рѣже черезъ федеральное государство.
А въ критическій моментъ обнаруживается еще одно: государство недостаточно хорошо знаетъ само себя, не всегда способно обеспечить собственную армію безъ помощи общества и пытается заменить реальную мотивацію гражданъ искусственно произведенной идеологіей.
Флагъ остается.
Гимнъ остается.
Президентъ остается.
Федеральные тѣлеканалы остаются.
А государство постепенно уходитъ.
Именно поэтому возможный распадъ Россіи совсемъ не обязательно начнется съ пораженія въ войне или ошибки конкретного политического руководителя.
Гораздо опаснее другое.
Онъ можетъ оказаться объективнымъ рѣзультатомъ исчезновенія самой модели государства, на которой Россія строилась несколько столетій.
Имперіи держатся не только арміями.
Они держатся дорогами, школами, почтовыми отделеніями, полицейскими участками, судами, врачами, чиновниками и тысячами совершенно скучныхъ учрежденій, ежедневно доказывающихъ человеку, что между столицей и его маленькимъ городомъ действительно существуетъ одна страна.
Когда эта сѣть рвется, имперія еще долго можетъ выглядеть огромной на карте.
Но политическая карта всегда запаздываетъ по отношенію къ реальности.
И, возможно, главный россійскій политическій процессъ нашего времени происходитъ именно сейчасъ — тихо, буднично и почти незаметно:
государство постепенно покидаетъ собственную территорію.