Российское государство сегодня выглядит парадоксально: оно одновременно становится всё более централизованным политически и всё менее способным присутствовать административно на собственной территории.
Государство всё ещё умеет принимать федеральные законы, создавать национальные проекты, проводить кампании, вводить запреты, распределять миллиарды и производить огромное количество нормативных документов. Но всё чаще возникают проблемы там, где государство должно материализоваться в своей самой простой и древней форме: чтобы в районном центре был полицейский, в посёлке работала почта, судебное решение исполнялось, военкомат действительно был способен вести мобилизационный учёт, а вода и тепло поступали в дома.
Именно это, а не количество указов, форумов или государственных программ, является настоящей мерой государственной состоятельности.
Поэтому происходящее сегодня правильнее называть не кризисом отдельных ведомств, а постепенным опустошением самой государственной ткани.
Государство придумали не для оказания услуг
Современное государство исторически выросло прежде всего как машина войны.
Ещё Макиавелли резко критиковал зависимость итальянских государств от наёмников и пытался противопоставить им вооружённое население. Для Флоренции это было прежде всего вопросом денег и политической надёжности: наёмнику необходимо постоянно платить, тогда как человек, воспринимающий войну как защиту собственной patria, мотивирован совсем иначе.
Но окончательно эта модель заработала гораздо позже.
Государство XVIII–XX веков научилось создавать гражданина. Для этого понадобились всеобщая школа, единый литературный язык, национальная история, национальная культура, массовая печать, армия всеобщей воинской обязанности.
Так появился человек, который был французом, русским или немцем не только по месту проживания, но и как участник огромной политической общности.
А затем государство получило возможность требовать от него главного — умирать за эту общность.
XX век стал кульминацией этой модели.
Мировые войны были одновременно войнами армий, экономик, систем образования, науки, промышленности, пропаганды и миллионов мобилизованных граждан. Различия между политическими режимами были огромными, но степень проникновения государства в общество увеличивалась практически повсеместно.
Именно тогда государство достигло исторического максимума своего могущества.
Интернет сломал машину национальной стандартизации
После Второй мировой войны произошла принципиальная перемена.
Ядерное оружие резко повысило цену прямой войны великих держав. Войны никуда не исчезли — и российско-украинский конфликт показал возвращение масштабной сухопутной войны в Европу.
Но исчезла прежняя уверенность в том, что нормальным состоянием великой державы является периодическая тотальная мобилизация всего общества.
А затем появился интернет.
И здесь возникло гораздо более фундаментальное изменение.
Национальное государство XIX–XX веков существовало благодаря способности создавать единую информационную реальность. Учебник истории был один. Центральных газет — несколько. Телевизионных каналов — несколько. Повестка дня одновременно доставлялась десяткам миллионов людей.
Сегодня эта конструкция разрушается.
Это не означает, что молодые перестали быть патриотами. Но самоидентификация человека и его готовность нести материальные, социальные и человеческие издержки ради государства — совершенно разные вещи.
Государство может сохранить флаг, гимн, школьный курс истории и государственные телеканалы. Оно гораздо хуже контролирует сам механизм формирования идентичности человека.
Современный двадцатилетний россиянин одновременно может принадлежать России, Екатеринбургу, футбольному клубу, профессиональному сообществу, компьютерной игре, музыкальной субкультуре и международной интернет-группе.
И каждая из этих идентичностей борется за его время и эмоциональную лояльность.
Государство перестало быть единственным производителем человека.
Возможно, нынешние сорокалетние и часть тридцатилетних — последние поколения, для которых прежний механизм массового государственного воздействия ещё имеет привычный смысл. Двадцатилетний человек вырос уже внутри совершенно иной информационной системы.
Он изначально является пользователем интернета.
Поэтому школьное патриотическое воспитание и особенно телевизионная пропаганда имеют на него значительно меньшее воздействие, чем на поколения читателей газет и зрителей государственного телевидения прошлого века.
В этом смысле проблема даже не в конкретных фамилиях телевизионных ведущих. Соловьёв, Киселёв или Симоньян — это прежде всего представители старой технологии политической коммуникации, рассчитанной на аудиторию, которая получает информацию из ограниченного числа источников и воспринимает сам факт появления человека в центральном эфире как знак авторитетности.
Для пользователя интернета это больше не работает.
Кризис идеологии: государство пытается изобрести то, что раньше возникало естественно
Здесь возникает ещё одна принципиальная проблема современного российского государства — кризис идеологии.
Принято говорить, что после распада СССР Россия оказалась государством без идеологии. Формально Конституция 1993 года действительно прямо запрещает устанавливать какую-либо идеологию в качестве государственной или обязательной.
Но фактически российское общество получило тогда чрезвычайно понятную систему жизненных ориентиров.
Свобода экономической деятельности.
Частная собственность.
Предпринимательство.
Личная инициатива.
Возможность получить образование, работать, зарабатывать, создавать бизнес, покупать квартиру, строить дом, обеспечивать собственную семью.
Это не было государственной идеологией в юридическом смысле. Но это оказалось естественной идеологией постсоветского российского общества.
Она не нуждалась в ежедневной телевизионной пропаганде, потому что подтверждалась практикой.
Человеку не надо объяснять ценность высокой зарплаты.
Не надо специальным уроком воспитывать желание иметь собственное жильё.
Не требуется государственная программа для доказательства того, что успешное предприятие лучше разорившегося.
Именно поэтому эта система ценностей, несмотря на все трагедии и противоречия 1990-х годов, оказалась жизнеспособной. Она была встроена в практическую жизнь миллионов людей.
Современное государство пытается заменить её искусственно сконструированной идеологической системой, в которой перемешаны патриотизм, традиционные ценности, имперская история, советская ностальгия, религиозная символика, противостояние Западу и рассуждения об особом цивилизационном пути.
Но искусственно создать идентичность гораздо сложнее, чем принять нормативный акт.
Более того, если вернуться к первоначальному историческому смыслу национальной идеологии, становится понятна и её утилитарная государственная функция. Она позволяла государству мотивировать гражданина на службу и войну не только деньгами, но и чувством долга, принадлежности и патриотизма.
Грубо говоря, хорошо работающая национальная идеология позволяла государству не покупать каждого солдата как наёмника.
Именно поэтому попытка административного производства патриотизма сегодня имеет столь практическое значение.
Государству снова нужен гражданин, который будет воспринимать военную службу не как контракт между двумя сторонами, а как безусловную обязанность перед политическим сообществом.
Но здесь возникает проблема: патриотизм невозможно изготовить административно.
Если человек воспринимает предлагаемую ему систему ценностей как искусственную, противоречивую или не имеющую отношения к его собственной жизни, результатом становится не убеждение, а ритуальное согласие.
Он научится правильно отвечать на вопросы.
Будет присутствовать на правильных мероприятиях.
Может назвать себя патриотом в социологическом опросе.
Но это ничего не говорит о том, какую реальную цену он готов заплатить за государство.
Чем настойчивее искусственно сконструированный патриотизм пытаются заменить им реальные интересы человека, тем выше риск получить не мобилизацию, а отторжение.
Именно здесь старая формула национального государства начинает переставать работать.
СВО показала новую экономику мобилизации
И это чрезвычайно хорошо проявилось после 2022 года.
Россия провела частичную мобилизацию, но затем основной механизм пополнения армии фактически сместился к контрактной системе и значительным денежным выплатам.
Это не означает отсутствия патриотической мотивации у военнослужащих. У людей совершенно разные причины идти на военную службу.
Но государственный механизм становится всё более очевидным.
Служба — за денежное довольствие.
Контракт — за единовременную выплату.
Риск — за компенсацию.
То есть современное государство постепенно возвращается от модели гражданина-солдата к значительно более древней и универсальной модели: «за деньги — да».
Это важный политический симптом.
Государство всё чаще вступает с гражданином не в отношения безусловной политической обязанности, характерной для массового государства XX века, а в отношения обмена.
И это означает, что меняется сама природа государства.
Мобилизация как проверка способности государства выполнять свою главную функцию
Но события осени 2022 года показали ещё один, возможно, более серьёзный кризис.
Государство, исторически созданное прежде всего как организация войны, столкнувшись с необходимостью быстро мобилизовать сотни тысяч людей, обнаружило ограниченность собственной способности обеспечить этих людей всем необходимым.
Выяснилось, что проблема может возникать на самом базовом уровне — от формы, индивидуального снаряжения, генераторов и инструментов до современной связи, беспилотников и другого оборудования.
На официальном уровне неоднократно заявлялось, что Вооружённые силы обеспечиваются всем необходимым. Одновременно по всей стране возник огромный поток региональной, предпринимательской и добровольческой помощи подразделениям.
Губернаторы закупали дополнительное имущество.
Предприниматели приобретали генераторы, инструменты, автомобили, экипировку.
Родственники военнослужащих собирали посылки.
Добровольцы покупали тепловизоры и беспилотники.
Возникла целая параллельная система снабжения, существующая рядом со штатной государственной.
Конечно, было бы неверно утверждать, что гражданское общество «снабжает российскую армию вместо Министерства обороны». Основная масса вооружения, техники, боеприпасов, продовольствия и материальных средств поступает по государственным каналам.
Но сам факт того, что во время большой войны вокруг армии сформировалась огромная негосударственная система постоянного обеспечения её необходимыми вещами, чрезвычайно показателен.
Получается парадокс.
То самое рыночное общество, которое государственная идеологическая риторика часто подозревает в чрезмерном индивидуализме, материализме и недостатке патриотизма, в критический момент оказалось одним из важнейших ресурсов государственной устойчивости.
Почему?
Потому что предприниматель умеет делать именно то, что плохо делает тяжёлая вертикальная бюрократия.
Быстро найти товар.
Договориться о цене.
Перевести деньги.
Организовать производство небольшой партии.
Изменить конструкцию.
Доставить необходимое подразделению.
Не ждать полугода, пока изменится государственный контракт.
Особенно показательной стала история с беспилотниками.
Война стремительно сделала дешёвый гражданский дрон одним из важнейших инструментов поля боя, и огромную роль в насыщении подразделений такими системами сыграли именно частные производители, добровольческие организации и гражданские сборы.
И это уже серьёзный симптом государственной деградации.
Потому что если государство существует прежде всего как инструмент войны, но в момент войны вынуждено постоянно опираться на негосударственную систему для закрытия базовых потребностей собственных вооружённых формирований, возникает вопрос о способности государства выполнять свою исторически главную функцию.
Самый опасный провал — государство перестаёт знать реальность
Есть, однако, ещё более фундаментальный уровень проблемы.
Государство может иметь недостаточно почтальонов.
Может испытывать дефицит полицейских.
Может столкнуться с проблемами военного снабжения.
Все эти проблемы в принципе исправимы.
Гораздо опаснее другое: государство может потерять способность получать объективную информацию о самом себе и окружающем мире.
Именно такой вопрос неизбежно возникает при анализе событий, предшествовавших февралю 2022 года.
Сегодня невозможно достоверно установить из открытых источников, какие именно оценки предоставлялись российскому политическому руководству спецслужбами, военной разведкой, Министерством обороны, Министерством иностранных дел и другими структурами.
Поэтому было бы слишком просто утверждать, что спецслужбы намеренно кого-то дезинформировали.
Но итоговый результат ставит перед нами системный вопрос.
Перед принятием решения государство должно было располагать как минимум двумя критически важными группами информации.
Первая — реальное состояние собственных Вооружённых сил и их способность выполнить поставленную военную задачу в предполагаемые сроки.
Вторая — реальное состояние украинского государства и общества: устойчивость институтов, способность армии сопротивляться, наличие подготовленных частей, мобилизационный потенциал, общественное отношение к возможному вторжению и перспективы внешней поддержки Украины.
Очевидно, что значительная часть исходных предположений оказалась неверной либо существенно неточной.
Если бы в начале 2022 года перед политическим руководством лежал сценарий многолетней войны на истощение, огромных человеческих и экономических издержек и длительного военно-политического противостояния России с объединённым Западом, трудно представить, что именно такой сценарий сознательно рассматривался бы как желаемый результат операции.
Следовательно, проблема находится в механизме производства стратегического знания.
Здесь возможны разные варианты.
Спецслужбы и ведомства могли ошибиться.
Они могли располагать более сложной информацией, но неприятные выводы не дошли до высшего руководства.
Либо руководство получило несколько конкурирующих оценок и предпочло ту, которая лучше соответствовала уже существовавшим представлениям.
Для оценки качества государства принципиальной разницы между этими вариантами нет.
Во всех трёх случаях государственная система не смогла обеспечить принятие чрезвычайно важного решения адекватной картиной реальности.
И это один из наиболее опасных симптомов институциональной деградации.
Вертикаль, в которой плохая новость не поднимается наверх
Сверхцентрализованное государство особенно подвержено этой болезни.
Чем больше судьба чиновника зависит от оценки вышестоящего начальника, тем меньше у него стимулов сообщать этому начальнику неприятные новости.
Проблема превращается в «отдельный недостаток».
Системный кризис — в «сложившуюся ситуацию».
Невыполнение — в «корректировку сроков».
Угроза — в «контролируемый риск».
Каждый этаж бюрократии немного улучшает картину.
А на самом верху руководитель получает совершенно логичный, внутренне непротиворечивый и при этом всё дальше уходящий от действительности доклад.
Это один из фундаментальных парадоксов российской централизации.
Чем больше информации формально стекается наверх, тем меньше наверху может оставаться реальности.
Для государства это гораздо опаснее даже коррупции.
Деньги можно украсть один раз.
Но ошибочная информация способна заставить государство целиком принять неправильное стратегическое решение.
Российский парадокс: сильный центр и пустеющая территория
Но в России этот процесс накладывается ещё на одну проблему.
За последние двадцать лет российская политическая система чрезвычайно сильно централизовалась. Однако политическая централизация совершенно не обязательно означает рост административной способности государства.
Можно получить противоположный результат: сильнейший политический центр и всё более слабые государственные институты на земле.
Причём региональное и муниципальное государство пока нередко сопротивляется этому процессу лучше федерального.
Москва продолжает ремонтировать дороги, благоустраивать улицы и парки, обеспечивать коммунальное хозяйство. Региональные правительства поддерживают школы, больницы и транспорт. Муниципалитеты каждый день вынуждены решать совершенно приземлённые задачи.
Система ещё живёт.
Но именно на этом фоне особенно заметно истончение федерального государственного присутствия.
Государство начинается с почтальона
Можно сколько угодно иронизировать над «Почтой России», однако почта исторически являлась одной из фундаментальных государственных сетей.
Почтальон приходил туда, куда не приходил практически никто другой.
Он доставлял письмо, пенсию, уведомление, газету и тем самым ежедневно подтверждал человеку: ты находишься внутри государства.
Сегодня сама российская власть вынуждена признавать проблему сокращения этой сети и искать способы поддержания почтовой инфраструктуры в малых и удалённых населённых пунктах.
Это не просто проблема неэффективной компании.
Закрытый сельский почтамт — это маленькая территориальная капитуляция государства.
Флаг над администрацией может остаться. На карте территория тоже останется российской. Но количество физических точек ежедневного соприкосновения человека с государством уменьшается.
А именно из таких точек и состоит реальная территория государства.
Военкоматы: реформа, смысл которой открылся через тринадцать лет
Ещё более символична история военных комиссариатов.
В ходе реформ начала 2010-х годов произошло серьёзное укрупнение системы военных комиссариатов, значительная часть военных должностей была заменена гражданскими.
Формально сеть не исчезла.
Но изменился её институциональный вес.
То, что десятилетиями являлось полноценным военным органом на районном уровне, стало территориальным подразделением более крупной структуры.
В мирное время это можно было называть оптимизацией.
Но государственные институты проверяются не тогда, когда ими никто не пользуется. Пожарная часть нужна во время пожара, мобилизационная система — во время мобилизации.
И реформы мирного времени внезапно начинают выглядеть совершенно иначе, когда государство вновь сталкивается с необходимостью вести масштабную войну.
МВД: государство, в котором некому быть государством
Но наиболее красноречивый пример — полиция.
Российское МВД уже открыто говорит о масштабном кадровом дефиците. Особенно остро он ощущается именно там, где гражданин непосредственно встречается с государством: патрульно-постовая служба, уголовный розыск, участковые, следствие и дознание.
На Среднем Урале ситуация также остаётся тяжёлой: значительный некомплект существует в ключевых территориальных подразделениях полиции.
И вот здесь разговор о деградации государства перестаёт быть философским.
Участковый — одна из самых простых и древних форм государственной власти.
Когда на территории нет человека, способного принять заявление, провести профилактику, знать проблемные семьи, разговаривать с подростками, предотвращать бытовые преступления и обеспечивать ежедневное присутствие закона, государственная власть становится всё более виртуальной.
Можно установить миллион камер.
Но камера не является государством.
Даже выиграть суд уже недостаточно
Похожая ситуация возникает на стадии исполнения судебных решений.
ФССП остаётся огромной работающей системой, через которую ежегодно проходят десятки миллионов исполнительных производств.
Поэтому говорить, что приставы вообще ничего не исполняют, было бы неверно.
Но огромная нагрузка и кадровые проблемы создают более тонкую проблему.
Государство не обязательно исчезает. Оно становится всё более дорогим в использовании.
Чтобы добиться от института выполнения его формальной функции, человеку приходится тратить больше времени, больше усилий, создавать больше обращений, жалоб и контактов.
Для государства это чрезвычайно опасный симптом.
Потому что ценность суда определяется не количеством вынесенных решений, а вероятностью их исполнения.
Коммунальные аварии — момент встречи с реальностью
Пока муниципальная и региональная системы продолжают работать, они постоянно закрывают собой провалы инфраструктуры.
Но запас прочности сокращается.
Тяжёлые коммунальные аварии последних лет на Урале — проблемы с отоплением, водоснабжением, изношенными сетями — каждый раз можно объяснить отдельно конкретной причиной.
Но когда аварии начинают складываться в последовательность, возникает вопрос уже не о конкретной трубе или котельной.
Возникает вопрос о способности государства воспроизводить инфраструктуру быстрее, чем она физически стареет.
Национальные проекты как новая форма государства
Особенно интересна другая сторона процесса.
Федеральное государство отступает от постоянных территориальных институтов и одновременно всё активнее существует в форме проектов.
Не постоянная служба — а национальный проект.
Не институт — а программа.
Не десятилетиями работающая государственная организация — а освоение бюджетного финансирования под KPI.
Национальный проект в сфере беспилотной авиации создавался именно как инструмент обеспечения технологической независимости России и формирования собственной отрасли.
Однако многочисленные проблемы локализации, уголовные расследования вокруг отдельных участников отрасли и продолжающаяся зависимость фронтового снабжения беспилотниками от добровольцев ставят неудобный вопрос о соотношении огромных государственных расходов и реального результата.
Разумеется, уголовное дело в отношении конкретного чиновника или предпринимателя не является доказательством несостоятельности всей отрасли.
Но для анализа государственной системы важен сам контраст.
На одном конце системы — гигантские программы технологического суверенитета и миллиарды бюджетного финансирования.
На другом — необходимость выяснять, насколько произведённый российский продукт действительно является российским, и гражданские сборы на аппараты, необходимые подразделениям сегодня, а не после завершения очередной государственной процедуры.
Это и есть болезнь проектного государства: оно прекрасно умеет создавать финансовый поток, но значительно хуже — устойчивую институциональную среду вокруг этого потока.
Россия не превращается в Гаити. Происходит кое-что интереснее
Когда говорят о деградации государства, обычно представляют failed state: отсутствие центральной власти, банды, распад полиции, гражданскую войну.
Российская ситуация принципиально иная.
Федеральный бюджет существует.
Армия существует.
Налоговая система собирает налоги.
Центральная власть политически чрезвычайно сильна.
Губернаторы управляемы.
Законы принимаются.
Выборы проводятся.
Но одновременно истончается плотность ежедневного государственного присутствия.
Поэтому происходящее можно определить как административное опустынивание при политической гиперцентрализации.
Центр становится сильнее по отношению к губернатору.
Но участкового становится меньше.
Центр становится сильнее по отношению к бизнесу.
Но почтовое отделение закрывается.
Центр способен разработать национальный проект на десятки миллиардов.
Но местный государственный институт всё чаще работает на пределе человеческих возможностей.
Это гораздо опаснее классического административного кризиса.
Потому что политическая система ещё выглядит монолитной и поэтому долго не замечает, что фундамент под ней становится пустым.
Федерация превращается в архипелаг
Если эта тенденция продолжится, Россия может постепенно превращаться из единого административного пространства в архипелаг нормально функционирующих территорий.
Москва.
Крупнейшие региональные столицы.
Богатые промышленные центры.
Территории крупных государственных корпораций.
Военные объекты.
Точки добычи ресурсов.
Между ними — огромные пространства, где федеральное государство будет присутствовать всё более формально.
Не потому, что там появится другая армия или другой флаг.
А потому, что государство перестанет быть ежедневной практикой.
И именно это является настоящим территориальным сжатием страны.
Территория заканчивается не там, где исчезает пограничный столб. Она заканчивается там, куда перестаёт регулярно приходить государство.
И это, возможно, не исключительно российская история
Здесь мы возвращаемся к исходной проблеме.
Если государство современного типа действительно выросло из необходимости мобилизовывать огромные массы людей для промышленной войны, то роботизация войны, беспилотные системы, искусственный интеллект и автономное оружие могут изменить саму логику отношений государства и гражданина.
Сегодня живая пехота по-прежнему совершенно необходима, и говорить о её скором исчезновении преждевременно.
Но технологическое направление очевидно.
Всё большую часть функций человека на поле боя будут брать на себя машины.
Если государству будущего не нужны десять миллионов солдат, ему не обязательно воспитывать десять миллионов граждан-солдат.
Если человеку для образования, работы, общения, торговли, информации и культурной жизни всё меньше необходима национальная инфраструктура, то и человек становится менее зависим от государства.
Получается неприятная симметрия.
Гражданин становится менее нужен государству.
Государство становится менее нужно гражданину.
Россия просто может оказаться одной из стран, где этот исторический процесс накладывается на собственную административную деградацию, демографический кризис, огромную территорию и предельную политическую централизацию.
И поэтому проявляется особенно резко.
Развал начинается не с объявления независимости
Когда говорят о возможном распаде России, обычно ждут какого-то большого события.
Поражения в войне.
Экономической катастрофы.
Смерти лидера.
Переворота.
Мятежа губернаторов.
Нового 1991 года.
Но государство вполне может распадаться совершенно иначе.
Без торжественных деклараций.
Сначала закрывается почтовое отделение.
Потом исчезает участковый.
Потом пять районов обслуживает одна административная структура.
Потом решение суда становится всё труднее исполнить.
Потом инфраструктуру ремонтируют только после аварии.
Потом федеральная программа превращается прежде всего в распределение денег.
Потом гражданин обнаруживает, что большинство жизненных вопросов он решает либо самостоятельно, либо через рынок, либо через личные связи, либо через региональную власть — но всё реже через федеральное государство.
А в критический момент обнаруживается ещё одно: государство недостаточно хорошо знает само себя, не всегда способно обеспечить собственную армию без помощи общества и пытается заменить реальную мотивацию граждан искусственно произведённой идеологией.
Флаг остаётся.
Гимн остаётся.
Президент остаётся.
Федеральные телеканалы остаются.
А государство постепенно уходит.
Именно поэтому возможный распад России совсем не обязательно начнётся с поражения в войне или ошибки конкретного политического руководителя.
Гораздо опаснее другое.
Он может оказаться объективным результатом исчезновения самой модели государства, на которой Россия строилась несколько столетий.
Империи держатся не только армиями.
Они держатся дорогами, школами, почтовыми отделениями, полицейскими участками, судами, врачами, чиновниками и тысячами совершенно скучных учреждений, ежедневно доказывающих человеку, что между столицей и его маленьким городом действительно существует одна страна.
Когда эта сеть рвётся, империя ещё долго может выглядеть огромной на карте.
Но политическая карта всегда запаздывает по отношению к реальности.
И, возможно, главный российский политический процесс нашего времени происходит именно сейчас — тихо, буднично и почти незаметно:
государство постепенно покидает собственную территорию.