Среди не слишком дальновидных российских политиков хорошим тоном считается к месту и не к месту повторять выражение, приписываемое императру Александру III: «У России есть только два союзника — её армия и флот». Между тем авторство сомнительно. Фраза появилась лишь в воспоминаниях великого князя Александра Михайловича, изданных почти через сорок лет после смерти императора. Есть версия, что её произнёс военный министр Пётр Ванновский, но подтверждений этому также нет.

Но важнее не авторство, а смысл. Перед нами не доказательство национальной силы, а признание недееспособности внешней политики. Армия и флот не могут быть союзниками России: они — часть самой России, инструменты защиты её интересов. Союзник — другое государство, готовое поддержать тебя в кризис, разделить риски и принять обязательства. Если таких стран нет, гордиться нечем.

Тогда возникает вопрос: для чего стране внешнеполитическое ведомство? Россия содержит систему посольств, консульств и тысячи сотрудников не ради приёмов и обмена нотами. Задача дипломатии — укреплять позиции государства, находить партнёров, создавать коалиции, не допускать враждебных блоков и сохранять связь даже с противниками. Она нужна, чтобы армии приходилось действовать как можно реже. Если союзников нет, противников всё больше, а проблемы решаются силой, зачем система, не выполняющая главной функции? Может быть, её проще упразднить — хотя бы ради экономии бюджета?

Показателен пример посла России в США Анатолия Антонова. В 2018 году он сообщал, что просьбы о встречах с руководителями ведомств и членами Конгресса «либо оставались без ответа, либо отклонялись без объяснения причин». В 2022-м вновь признавал: контактов с руководством администрации почти нет, конгрессмены встречаться отказываются. Невозможно представить менеджера крупной компании, который на вопрос об отсутствии результата ответил бы: «Что я могу поделать? Со мной не хотят разговаривать». Больше недели он в должности не продержался бы. Антонов был послом с 2017 по 2024 год.

Отдельного разговора заслуживает и публичное лицо российского МИД — Мария Захарова. Эффективность официального представителя измеряется не громкостью голоса, количеством резких эпитетов и популярностью среди зрителей политических ток-шоу. Работа спикера — внятно объяснять позицию государства, снижать напряжение, предупреждать недоразумения и сохранять пространство для диалога. Захарова слишком часто делает обратное: превращает дипломатию в жанр язвительного блога, где сарказм и оскорбительные намёки подменяют аргументы, а каждое выступление рассчитано прежде всего на внутренние аплодисменты.

Показательна история 2020 года, когда Захарова сравнила фотографию президента Сербии Александра Вучича в Белом доме со сценой допроса из фильма «Основной инстинкт». Возник дипломатический скандал, после которого перед Вучичем пришлось извиняться Владимиру Путину и министру  Сергею Лаврову. Если после публикации официального представителя президент и министр вынуждены успокаивать одного из немногих дружественных России лидеров, речь идёт уже не об экстравагантном стиле, а о профессиональном провале. Такую публичную дипломатию трудно назвать иначе, чем бездарной: она способна дискредитировать даже тот провальный внешнеполитический курс, который пытается защищать.

Не прибавила доверия к МИД и история с «посольским кокаином». В декабре 2016 года в российском посольстве в Аргентине нашли 12 чемоданов с 389 килограммами кокаина. Как почти 400 килограммов наркотика оказались на объекте российской дипмиссии? На чьё содействие и на какой доступ к дипломатической логистике рассчитывали организаторы? Аргентинские власти заявляли, что груз намеревались отправить дипломатическим рейсом, тогда как МИД отрицал использование дипломатической почты. Уголовное дело получило финал, однако внятного политического и репутационного объяснения общество так и не услышало. А агрессивные опровержения Захаровой лишь усилили ощущение, что ведомство стремится не объяснить произошедшее, а поскорее закрыть неудобную тему.

Конечно, дело не только в Антонове или Захаровой. Дипломат не исправит курс, делающий его страну токсичной. Отвечать должна вся внешнеполитическая система — МИД и те, кто ставит ему цели. Но неудачи в России не ведут к отставкам: их объясняют русофобией, а затем изоляцию выдают за особый исторический путь и миссию страны.

Особенно наглядна судьба ОДКБ. За годы конфликта с Украиной ни один участник организации, кроме Беларуси, предоставившей России территорию и инфраструктуру, не оказал ей реальной военной поддержки. Ни Казахстан, ни Армения, ни Киргизия, ни Таджикистан не направили войска и не проявили готовности разделить российские риски. Более того, Казахстан отказался признавать изменение украинских границ и последовательно дистанцировался от действий Москвы.

Неблагодарность властей этой страны особенно  масштабна.   В январе 2022 года, непосредственно перед началом СВО, президент Касым-Жомарт Токаев обратился к ОДКБ на фоне массовых беспорядков и вооружённых столкновений, которые сам назвал террористической войной против государства. Основу срочно переброшенного контингента составляли российские военнослужащие. Они взяли под охрану стратегические объекты и помогли казахстанским властям стабилизировать ситуацию в момент, когда под угрозой оказалась сама  государственность страны.

Россия десятилетиями содержит 201-ю военную базу в Таджикистане и участвует в обеспечении безопасности таджикско-афганской границы, держит авиабазу Кант в Киргизии, поставляет союзникам вооружение, обучает их военнослужащих и проводит совместные учения. Она неоднократно помогала государствам Центральной Азии, включая не входящий сегодня в ОДКБ Узбекистан. Но когда сложный момент наступил для самой России, принцип взаимности не сработал. Тогда для чего нужна организация, которая способна провести операцию по спасению союзника, но не способна обеспечить России ни военную помощь, ни полноценную политическую поддержку?

На этом фоне особенно заметна Северная Корея — единственное иностранное государство, которое не ограничилось заявлениями и направило военнослужащих для участия в боях за Курскую область.  Северокорейские военные понесли потери, защищая российскую территорию, и заплатили за союзнические обязательства кровью.

Тем горше выглядел парад 9 мая 2025 года в честь 80-летия Победы. На трибуне находился Никол Пашинян, по Красной площади прошли парадные расчёты Азербайджана, Беларуси, Казахстана, Киргизии, Таджикистана, Туркменистана и Узбекистана, но парадного расчёта КНДР в строю не было. Это выглядело крайне несправедливо: военнослужащим стран, не пожелавших поддержать Россию в трудный момент, место на Красной площади нашлось, а солдатам единственной страны, которая непосредственно перед этим помогла освободить Курскую область, — нет. По отношению к погибшим корейским военнослужащим это было по-настоящему горько.

И ОДКБ — лишь один пункт в неприлично длинном списке. Армения, главный российский союзник на Южном Кавказе, заморозила участие в организации и развернулась к Западу. Перед выборами 2026 года Москва прибегла к публичному давлению и топорной агитации. Результат оказался обратным: партия Никола Пашиняна вновь получила большинство, а новый курс — легитимность. Кризис с Азербайджаном показал, что прежнего влияния также нет: даже после нормализации отношений Баку говорит с Москвой как самостоятельный игрок, опирающийся на Турцию.

Ушла из российской орбиты Молдова: в 2025 году проевропейская партия сохранила большинство, а в 2026-м ЕС продвинул переговоры о вступлении страны. Под угрозой и отношения с Сербией. Белград поддерживает территориальную целостность Украины,  публично снижает энергетическую зависимость от Москвы и всё глубже входит в европейскую повестку.

Весной 2026 года Россия потеряла и Виктора Орбана: после шестнадцати лет у власти он проиграл выборы, Венгрия вернулась к проевропейскому курсу. В Восточной Европе остался, пожалуй, один приемлемый для Москвы лидер — премьер Словакии Роберт Фицо. Но его возможности ограничены членством страны в ЕС и НАТО. Одновременно Финляндия и Швеция отказались от нейтралитета и вступили в НАТО — результат, недостижимый для Запада за всю холодную войну.

Раздражает и постоянное метание между враждой и внезапной дружбой. В 2004 году Владимир Путин заявил: «Россия не ведёт переговоров с террористами. Она их уничтожает». Затем почти десять лет гражданам России объясняли, что операция в Сирии защищает их безопасность, а поддержка Башара Асада — важнейший рубеж внешней политики. В Сирии погибли сотни российских военных и бойцов ЧВК.

В декабре 2024 года режим Асада рухнул. К власти пришла коалиция Ахмеда аш-Шараа — бывшего руководителя сирийской  «Аль-Каиды». Удивительно, но ничего чрезвычайного не произошло: с новой властью в Москве начали активно договариваться, а аш-Шараа уже дважды встречался с Путиным в Кремле. Переговоры разумны: дипломатия обязана говорить и с неприятными режимами. Но власть должна объяснить, ради чего Россия почти десять лет воевала, тратила сотни миллиардов и теряла людей. Какие интересы защищены? Почему вчерашний террорист стал уважаемым партнёром без разбора прежней политики?

Та же история с Афганистаном. «Талибан» более двадцати лет был запрещён в России как террористический. Затем его представителей стали принимать в Москве, в апреле 2025 года запрет приостановили, а в июле Россия первой в мире признала Исламский Эмират Афганистан. Возможно, это реализм. Но реализм без объяснения целей и ответственности легко становится  политической беспринципностью.

Отношения с Турцией — эталонный образец  бессмысленной российской внешней политики. Эрдоган был вначале стратегическим партнёром, потом после уничтожения нашего Су-24 турецким истребителем стал личным врагом, а вскоре — незаменимым посредником в переговорах по Украине. Турция состоит в НАТО, вооружает Украину, поддерживает Азербайджан и не признаёт российский статус Крыма. Одновременно покупает российские энергоносители, получила С-400 и ведёт с Москвой крупные проекты, в том числе строит за  наш счет собственную атомную электростанцию. Это вообще что такое?

Фраза о двух союзниках — не мудрость Александра III и не суровый реализм. Это удобная индульгенция для плохой дипломатии: союзников нет не потому, что их не сумели приобрести и сохранить, а потому, что России якобы исторически никто не нужен. Но великой державой страну делает не способность гордо оставаться в одиночестве. Сила внешней политики измеряется числом государств, готовых поддержать тебя тогда, когда это связано для них с реальными издержками.

Сегодня ответ МИДа звучит всё менее убедительно. И если у России действительно остались только армия и флот, это не повод для патриотического тоста. Это основание потребовать отчёта у тех, кто десятилетиями отвечает за российскую внешнюю политику: где наши союзники, куда исчезло влияние и почему каждый новый провал нам снова предлагают считать победой.