Большой передел собственности
В России происходит процесс, который уже трудно объяснять отдельными конфликтами прокуратуры с конкретными предпринимателями. За последние несколько лет сформировалась полноценная система возвращения крупных частных активов государству. Причем специального закона о новой национализации для этого не понадобилось.
Используются уже существующие нормы: противодействие коррупции, нарушения при приватизации, незаконное совмещение бизнеса с государственной должностью, требования к стратегическим предприятиям, взыскание неосновательного обогащения, экологические претензии, законодательство об экстремизме.
Результат один: акции и доли предприятий по решению суда обращаются в доход Российской Федерации.
Масштаб уже позволяет говорить не об исключениях, а о государственной политике. Еще в июне 2024 года тогдашний генеральный прокурор Игорь Краснов сообщал, что с 2022 года государству по прокурорским искам вернули более 100 предприятий стоимостью около 1,3 трлн рублей. По итогам 2024 года прокуратура сообщала о возвращении в казну имущества почти на 2,4 трлн рублей. А уже за 2025 год, по словам генпрокурора Александра Гуцана, стоимость обращенных в доход государства активов достигла 2,5 трлн рублей, включая 32 стратегических предприятия.
Слово «национализация» при этом юридически используется далеко не всегда. Формально государство чаще не национализирует предприятие, а «обращает имущество в доход Российской Федерации», «истребует его из незаконного владения» или взыскивает актив как имущество коррупционного происхождения.
Но для собственника разница преимущественно терминологическая. Вчера он контролировал завод, холдинг или энергетическую компанию. Сегодня его акции принадлежат государству.
«Облкоммунэнерго»: коррупционный механизм и пересмотр приватизации
Один из наиболее показательных примеров — свердловское «Облкоммунэнерго» и огромный коммунально-энергетический бизнес Алексея Боброва и Артема Бикова.
10 октября 2025 года Ленинский районный суд Екатеринбурга удовлетворил иск Генпрокуратуры и обратил в доход государства «Корпорацию СТС», энергетические предприятия и другие связанные с предпринимателями активы. Затем последовали новые иски и изъятия следующих пакетов собственности.
Конструкция прокуратуры была жесткой. По версии надзорного ведомства, производственный комплекс частной группы создавался в том числе за счет имущества государственного «Облкоммунэнерго», а получение контроля над ним обеспечивалось через связи с региональными чиновниками.
Прокуратура утверждала, что чиновники способствовали преобразованию государственного предприятия и такой корпоративной реорганизации, после которой контрольный пакет оказался у структуры, связанной с Биковым и Бобровым. Одновременно надзор указывал на вывод части доходов за рубеж и приобретение зарубежных активов.
Таким образом, государство спустя годы фактически пересмотрело историю возникновения частного коммунального холдинга: если первоначальный капитал и контроль над инфраструктурой получены благодаря коррупционному административному ресурсу, то и выросший из них бизнес может рассматриваться как производный от незаконно полученного имущества.
Это чрезвычайно важная конструкция. Изъятию может подвергаться уже не только первоначально полученный актив, но и имущество, в которое соответствующие доходы впоследствии были преобразованы.
ЮГК: депутат, золото и экология
Сходный механизм был применен в отношении одной из крупнейших золотодобывающих компаний России — «Южуралзолото».
Контролирующий акционер ЮГК Константин Струков одновременно много лет являлся депутатом Законодательного собрания Челябинской области, а затем заместителем его председателя.
Генпрокуратура посчитала такое совмещение бизнеса и публичной власти нарушением антикоррупционных ограничений. В иске утверждалось, что Струков использовал свое положение для формирования и развития группы предприятий, не передал активы в реальное независимое доверительное управление и находился в состоянии конфликта интересов, в том числе занимаясь вопросами природопользования как депутат и одновременно контролируя крупнейшего недропользователя.
11 июля 2025 года суд обратил связанные со Струковым активы, включая контроль над ЮГК, в доход государства. В марте 2026 года кассация оставила решение в силе.
Здесь необходимо отделять два механизма, которые часто смешивают.
ЮГК национализировали не за экологические нарушения. Юридическим основанием изъятия основного бизнеса стал антикоррупционный иск.
Но параллельно государство открыло второй фронт — экологический.
После аварии на Светлинском месторождении прокуратура потребовала компенсировать ущерб от загрязнения земель. В октябре 2025 года со Струкова и других ответчиков взыскали около 3,9 млрд рублей.
Получается новая модель давления на бывшего собственника: сначала основной актив обращается в государственную собственность по одному основанию, затем могут предъявляться самостоятельные требования по экологическому ущербу, неосновательному обогащению, выводу средств и другим эпизодам.
Завод «Исеть»: вспомнили депутатство тридцатилетней давности
Еще более показателен пример Малика Гайсина и завода электрических соединителей «Исеть» в Каменске-Уральском.
Генпрокуратура установила, что Гайсин, будучи депутатом Государственной думы в 1990-е годы, одновременно занимался коммерческой деятельностью и получил контроль над предприятием. По мнению прокуратуры, это нарушало действовавший для парламентария запрет на предпринимательство.
В 2023 году суд обратил 55,3% акций «Исети» в доход государства. Верховный суд в июне 2024 года отменил эти решения и направил дело на новое рассмотрение, указав в том числе на проблемы с применением законодательства и исковой давностью. Но уже в сентябре 2024 года при повторном рассмотрении иск снова был удовлетворен. Впоследствии государственный пакет передали «Ростеху».
История «Исети» принципиальна по одной причине: государство вернулось к обстоятельствам формирования собственности, произошедшим практически три десятилетия назад.
Дополнительное значение имеет постановление Конституционного суда №49-П от 31 октября 2024 года. КС фактически установил, что применительно к прокурорским требованиям об обращении в доход государства имущества коррупционного происхождения действующее законодательство не устанавливает обычного срока, который автоматически закрывал бы возможность предъявления такого иска.
Для бизнеса это радикально меняет представление о «давно состоявшейся собственности».
Сам по себе возраст актива больше не гарантирует безопасности.
«Макфа»: бизнес чиновника как коррупционный актив
Еще один механизм хорошо виден на примере одного из крупнейших производителей продуктов питания — группы «Макфа».
В мае 2024 года Центральный районный суд Челябинска полностью удовлетворил иск Генпрокуратуры и передал государству группу предприятий.
Основными фигурами дела стали бывший губернатор Челябинской области Михаил Юревич и бывший депутат Государственной думы Вадим Белоусов.
Прокуратура доказывала, что, занимая государственные должности, они продолжали фактически контролировать коммерческие структуры и использовали административные возможности для поддержки своих предприятий — получения субсидий, льготного финансирования, земель и других преференций.
Суд согласился с выводом о коррупционном происхождении бизнеса.
Механизм снова тот же: если капитал формировался в период, когда его фактический владелец занимал публичную должность и не имел права заниматься предпринимательством, государство получает возможность поставить вопрос не только о наказании самого чиновника, но и о судьбе созданного бизнеса.
Причем речь идет уже не о квартире, автомобиле или счете чиновника. Изыматься может работающая группа компаний стоимостью десятки миллиардов рублей.
«Рольф»: депутатство как основание для потери крупнейшего автодилера
Практически идентичная конструкция использовалась при переходе государству крупнейшего российского автодилера «Рольф».
Основатель холдинга Сергей Петров был депутатом Государственной думы. Генпрокуратура утверждала, что он продолжал фактически руководить бизнесом, несмотря на запрет совмещать депутатские полномочия с предпринимательской деятельностью.
В феврале 2024 года суд удовлетворил иск и передал государству акции «Рольфа» и доли связанных компаний как имущество, полученное в результате нарушения антикоррупционного законодательства.
Здесь особенно хорошо видно, насколько далеко новая практика ушла от классического понимания конфискации.
Для изъятия крупнейшего автомобильного холдинга не потребовалось доказывать, что сам бизнес незаконен. Объектом оценки стало происхождение контроля над ним и поведение его бенефициара в период исполнения публичных полномочий.
ЧЭМК: приватизацию можно пересмотреть спустя 30 лет
Другая линия национализации — пересмотр приватизации 1990-х.
В феврале 2024 года государству были переданы Челябинский электрометаллургический комбинат, Серовский завод ферросплавов и «Кузнецкие ферросплавы».
Здесь антикоррупционная конструкция была уже не основной.
Прокуратура заявила, что предприятия имели стратегическое значение, были связаны с обеспечением оборонных потребностей и в 1990-е годы не могли быть приватизированы региональными органами без соответствующего решения федерального правительства. Следовательно, первоначальное выбытие собственности из государства было незаконным.
То есть государство поставило вопрос предельно просто: если первый юридический акт приватизации был ничтожным, вся последующая тридцатилетняя цепочка частного владения не создает законного первоначального титула.
Затем механизм расширился еще сильнее.
С бывших владельцев ЧЭМК потребовали 105 млрд рублей как неосновательное обогащение. В счет взыскания государству перешли активы группы «Ариант», включая «Кубань-Вино».
Получилась многоступенчатая конструкция: незаконная приватизация стратегических заводов — доходы от этих предприятий — последующее перераспределение капитала — другие приобретенные активы.
Таким образом, юридический риск способен распространяться далеко за пределы первоначально спорного предприятия.
KDV и «Вентпром»: следующий этап — экстремизм
В 2025–2026 годах появился еще один чрезвычайно мощный инструмент — законодательство о противодействии экстремизму.
В октябре 2025 года Тверской районный суд Москвы признал Дениса и Николая Штенгеловых экстремистским объединением и обратил в доход государства холдинг KDV Group — производителя «Яшкино», «Кириешек», «Бабкиных семечек» и других известных брендов. Капитализация активов в материалах дела оценивалась примерно в 497 млрд рублей. В феврале 2026 года Мосгорсуд оставил решение в силе.
Теперь аналогичный механизм применен в Екатеринбурге к бенефициарам Артёмовского машиностроительного завода «Вентпром» — крупнейшего российского производителя шахтной и тоннельной вентиляции.
Это уже качественно новый этап.
Антикоррупционный иск требует связи бизнеса с публичной должностью. Деприватизация — дефекта первоначальной приватизации. Законодательство о стратегических обществах — специального статуса предприятия.
Антиэкстремистская конструкция работает иначе.
Сначала государство доказывает существование группы лиц, осуществляющей экстремистскую деятельность или финансирующей ее. Затем деятельность объединения запрещается, а связанное с ним имущество может быть обращено в доход Российской Федерации.
Таким образом, источником риска становится уже не происхождение бизнеса тридцать лет назад, а текущее поведение его собственников.
БПЛА как основание для отстранения собственника
24 августа 2026 года Владимир Путин подписал Указ №604 «О мерах по обеспечению безопасности объектов критической инфраструктуры Российской Федерации». Если собственник критически важного объекта не принимает необходимые меры безопасности, нарушает установленные требования, допускает угрозу нормальной работе предприятия или его защита от атак беспилотников признана неэффективной, Правительство по поручению президента может ввести временное управление его имуществом.
Управление может распространяться на недвижимость, оборудование, акции, доли и имущественные права. Временным управляющим становится Росимущество либо другое определенное государством лицо. Формально собственность не изымается: управляющий получает полномочия собственника, кроме права распоряжения имуществом. Но фактически владелец может быть отстранен от контроля над предприятием на срок, который заранее не установлен.
Это еще один крайне жесткий механизм перераспределения контроля над частной собственностью: для его запуска не требуется доказывать коррупцию, незаконность приватизации или экстремизм владельца. Достаточно государственной оценки того, что защита критически важного объекта, в том числе от БПЛА, организована ненадлежащим образом. По сути, появляется особая форма квазинационализации управления — без формального прекращения права собственности, но с передачей государству ключевых управленческих полномочий.
Государство собрало юридический конструктор
Если сложить эти дела вместе, получается практически универсальный набор инструментов.
Бывший или действующий чиновник владел бизнесом — антикоррупционный иск.
Предприятие приватизировано с нарушениями — деприватизация.
В приватизации участвовал административный ресурс — имущество коррупционного происхождения.
Капитал одного предприятия использовался для создания другого — иск может распространиться на производные активы.
Стратегическая компания оказалась под ненадлежащим иностранным влиянием — применяются специальные ограничения.
Предприятие причинило крупный экологический ущерб — возникает отдельный массив многомиллиардных требований.
Собственников связывают с финансированием экстремистской деятельности — появляется возможность использования антиэкстремистского законодательства.
Критически важный объект признан недостаточно защищенным от угроз, включая атаки беспилотников, — государство может ввести временное управление его имуществом.
А главное — многие из этих механизмов способны работать одновременно.
ЮГК сначала потеряла собственника по антикоррупционному иску, затем последовали экологические взыскания.
ЧЭМК сначала вернули государству как незаконно приватизированный стратегический актив, а затем через требование о неосновательном обогащении государству достались совершенно другие предприятия.
В деле Бикова и Боброва за первым пакетом коммунальных активов последовали следующие.
То есть прокуратура все чаще рассматривает не отдельное юридическое лицо, а всю имущественную систему бенефициара.
Любой ли бизнес теперь можно забрать?
Юридически — нет.
Для каждого решения по-прежнему требуется иск, доказательства и судебный акт. Само желание государства получить интересующий его завод основанием для передачи собственности не является.
Но экономическая реальность гораздо сложнее.
Сегодня практически любой крупный российский бизнес с длинной историей обладает потенциальными зонами уязвимости.
Кто и каким образом участвовал в приватизации в 1992–1997 годах?
Не относилось ли предприятие к объектам, решения о приватизации которых должны были приниматься федеральными органами?
Не был ли бенефициар депутатом, губернатором, министром или чиновником?
Не участвовал ли он фактически в управлении бизнесом в этот период?
Какие государственные субсидии, земли, тарифные решения, кредиты или контракты получала компания?
Не были ли последующие активы приобретены на доходы от спорного первоначального бизнеса?
Куда выводились дивиденды?
Кто является иностранным акционером?
Не финансировались ли структуры, которые впоследствии были запрещены или признаны экстремистскими?
Как соблюдалось природоохранное законодательство?
Для предприятия, существующего двадцать или тридцать лет, практически по каждому из этих вопросов можно провести отдельную прокурорскую проверку.
И именно здесь проходит принципиальная граница новой эпохи.
Раньше российский собственник исходил из того, что зарегистрированное право, прошедшие десятилетия и десятки последующих сделок постепенно делают первоначальную историю приобретения капитала юридически несущественной.
Теперь это предположение больше не работает.
Собственность становится условной
Государство официально продолжает подчеркивать, что общего пересмотра приватизации не происходит. Эту позицию неоднократно озвучивали и президент, и Генеральная прокуратура.
Формально это действительно так. Единого решения «пересмотреть приватизацию» нет.
Но оно и не требуется.
Вместо одного универсального закона создан набор отдельных правовых механизмов, каждый из которых позволяет решать конкретную задачу.
Именно поэтому нынешняя система значительно гибче классической национализации.
Государству не приходится объяснять, почему ему понадобился конкретный завод. В суде рассматривается другой вопрос: законно ли собственник приобрел капитал, соблюдал ли антикоррупционные запреты, существовал ли конфликт интересов, правильно ли прошла приватизация, куда выводились деньги, кто контролировал стратегическое предприятие, не использовались ли доходы для запрещенной деятельности.
После положительного ответа хотя бы на один из этих вопросов судьба собственности может измениться радикально.
Поэтому говорить, что завтра государство способно просто забрать абсолютно любой понравившийся бизнес, юридически неправильно.
Но утверждать, что крупный российский капитал сегодня находится в совершенно иной зоне риска, чем еще несколько лет назад, уже вполне обоснованно.
Особенно если речь идет о стратегическом производстве, энергетике, природных ресурсах, инфраструктуре, оборонном секторе или предприятии стоимостью десятки и сотни миллиардов рублей.
Главное изменение последних лет заключается даже не в количестве национализированных заводов.
Изменилась сама презумпция устойчивости собственности.
Теперь государство способно поднять историю формирования капитала за десятилетия, связать первоначальное нарушение с последующими активами, использовать антикоррупционные, имущественные, экологические или антиэкстремистские нормы и через суд перестроить структуру собственности целой бизнес-группы.
По сути, сформирован правовой конструктор, позволяющий подобрать механизм практически под любую проблемную историю крупного капитала.
И для российского бизнеса это, возможно, одно из самых серьезных изменений правил игры за последние тридцать лет.